Дмитрий Гриних – Один (страница 3)

В мини-баре стояло всё самое дорогое. Он открыл бутылку Macallan 18 лет, налил в тяжёлый хрустальный стакан и вышел на балкон. Москва лежала внизу — тихая, подсвеченная, только для него.

И тут накатило.

Он вспомнил, как два месяца назад сидел в этом же районе, но в дешёвой кофейне через дорогу, и считал деньги на обед. Четыреста двадцать рублей. Решил взять только суп и кофе. А теперь мог выпить виски за тридцать тысяч и даже не посмотреть на цену.

Слёзы потекли сами. Не от горя — от какого-то странного, болезненного облегчения. Они катились по щекам и капали на дорогой каменный пол балкона.

– Я больше не должен, — прошептал он. — Никому. Никогда.

Он долго стоял так, пока не начало знобить. Потом вернулся в номер, лёг на огромную кровать и закрыл глаза.

В голове крутилась одна мысль, которую он раньше никогда себе не позволял:

«А что, если это не катастрофа? Что, если это — награда?»

Он вспомнил свою последнюю девушку — Свету. Три года назад она ушла со словами: «Ты хороший, Лёш, но с тобой как в болоте. Ничего не меняется». Тогда он сильно обиделся. Сейчас понял — она была права. Он действительно жил в болоте. Каждый день одно и то же.

А теперь болото исчезло. И он остался один в целом мире.

Алексей вылез из кровати, подошёл к краю террасы и громко, на весь ночной город, крикнул:

– Я здесь!

Голос разнёсся между высотками и пропал.

Никто не ответил. И это было прекрасно.

Глава 5. Красная площадь и «Елисеевский»

Второй день в пустом городе Алексей Проскурин начал с непривычного, почти пугающего ощущения свободы в груди. Он проснулся в президентском люксе «Ритц-Карлтона» не от резкого электронного писка будильника и не от привычного шума московского двора, а от собственной внутренней тишины.

Несколько долгих минут он просто лежал на огромной кровати с дорогим бельём, глядя в высокий потолок с лепниной, и прислушивался к себе. Тишина больше не давила. Она стала мягкой, обволакивающей — как тёплое одеяло, под которым можно наконец не натягивать на лицо привычную маску «всё нормально, я справляюсь».

Алексей медленно сел, потянулся, чувствуя, как приятно хрустят позвонки после вчерашнего долгого дня пешком. Подошёл к панорамному окну. Тверская внизу выглядела неправдоподобно пустой и чистой: ни одной машины, ни одного спешащего пешехода, ни даже случайного голубя. Только лёгкий октябрьский ветер лениво перекатывал по асфальту одинокий лист бумаги.

Он прижал ладонь к холодному стеклу и тихо произнёс в пустоту номера:

– Сегодня я никуда не спешу. Впервые за всю свою взрослую жизнь… мне действительно некуда спешить.

Слова прозвучали странно, но не стыдно. Никто не мог их услышать и осудить.

Он не стал заказывать завтрак в номер, хотя теперь мог это делать без ограничений. Захотелось выйти и почувствовать город именно ногами. Алексей надел новую кожаную куртку — она приятно оттягивала плечи своей качественной тяжестью — и вышел на улицу.

Путь до Красной площади он проделал очень медленно, почти ритуально. Каждый шаг отдавался в теле живой усталостью мышц ног. Он заходил в каждый открытый бутик на Тверской, проводил пальцами по дорогим тканям костюмов Brioni и пальто Loro Piana. В одном магазине не торопясь примерил несколько вещей прямо в зале, выбрал чёрные кожаные ботинки за сто двадцать тысяч рублей — мягкие, идеально сидящие. Сел на удобный стул посреди торгового зала, переобулся и оставил свои старые потрёпанные кроссовки стоять у большого зеркала, словно ненужный якорь прежней жизни.

Когда он наконец вышел на Красную площадь, солнце стояло высоко. Брусчатка была холодной и шершавой под новыми подошвами. Храм Василия Блаженного сиял всеми цветами — насыщенным красным, глубоким синим, золотым и белым. Алексей не торопясь прошёлся по всей площади — от ГУМа до Мавзолея и обратно.

Он сел прямо на холодные каменные ступеньки у Лобного места, достал из пакета бутылку «Дом Периньон», которую прихватил вчера из «Елисеевского», и открыл её с громким праздничным хлопком. Шампанское было идеально ледяным, с живыми весёлыми пузырьками. Он пил маленькими глотками, смакуя каждый, и долго смотрел на Спасскую башню. Куранты пробили двенадцать раз — чисто, торжественно и красиво, только для одного-единственного человека во всём городе.

В голове всплыло яркое воспоминание пятилетней давности. Они приезжали сюда с мамой в выходной. Она очень хотела сфотографироваться у Храма Василия Блаженного. Они стояли тогда в длинной шумной очереди, мама всё время поправляла ему шарф и повторяла: «Улыбнись, Лёш, ты такой серьёзный вечно». Он постоянно косился на часы — нужно было успеть вернуться на работу хотя бы к двум часам. Фотографию сделали наспех.

Сейчас он видел каждую мелкую трещинку в брусчатке, каждую длинную тень от башен, каждый яркий солнечный отблеск на золоте куполов.

– Мама, если бы ты только знала… — прошептал он и впервые за очень долгое время улыбнулся по-настоящему, широко и свободно. — Я здесь. Совсем один. И мне действительно некуда и не к кому спешить.

После площади он направился в «Елисеевский». Ещё с улицы знаменитый магазин встретил его ярким светом хрустальных люстр и густым тёплым ароматом — свежей выпечки, выдержанных сыров, дорогого кофе и тонких колбас. Прилавки были идеально заполнены.

Алексей провёл внутри почти три часа. Он не хватал продукты беспорядочно. Он наслаждался самим процессом выбора. Брал каждую вещь в руки, читал этикетки, глубоко вдыхал запахи. Пармская ветчина пахла дымом и далёкими итальянскими холмами. Белые трюфели отдавали сырой землёй и чесноком. Сыр «Рокфор» был таким острым и кремовым одновременно, что от одного запаха на глаза наворачивались слёзы удовольствия.

Он собрал себе большую красивую тарелку: тончайшие ломтики хамона и пармской ветчины, четыре разных вида сыра, свежий хрустящий багет, крупные зелёные оливки и маленькую баночку самой дорогой чёрной икры. Открыл бутылку красного «Шато Марго» 2005 года прямо у кассы и налил себе в тяжёлый бокал.

Сел за маленький мраморный столик у большого окна с видом на Тверскую. Раньше здесь всегда стоял непрерывный шум. Сейчас была только идеальная тишина и звук его собственных неторопливых шагов по прохладному мраморному полу.

Он ел очень медленно, почти благоговейно. Каждый кусочек ветчины таял на языке, оставляя солоновато-сладкое послевкусие. Икринки лопались во рту мелкими взрывами чистого морского вкуса. Вино было насыщенным, бархатным, с долгим тёплым послевкусием спелых ягод и дуба.

В какой-то момент Алексей откинулся на стуле, закрыл глаза и тихо, но от всей души рассмеялся — долгим, искренним смехом, идущим из самого живота.

– Я сижу в «Елисеевском», ем чёрную икру ложкой и пью вино, которое раньше стоило мне почти ползарплаты, и никто никогда не придёт и не скажет: «Молодой человек, здесь так нельзя». Это настоящее безумие… Но Господи, как же это вкусно — жить без постоянного внутреннего «нельзя», без долгов, без страха, без болота.

Старый, зашуганный офисный Лёша внутри ещё иногда подавал слабый голос: «Это всё неправильно. Нужно искать других людей». Но новый голос — тот, что родился вчера вечером на балконе отеля — отвечал всё громче и увереннее:

«Они все ушли. А я остался. И теперь я могу быть кем угодно. Даже тем человеком, которым всегда хотел стать, но боялся даже мечтать в своей однушке на Таганке».

Когда он наконец вышел из «Елисеевского», уже начинало темнеть. В новой кожаной куртке и дорогих ботинках Алексей чувствовал себя совершенно другим человеком — тяжелее, увереннее, живее. Приятная усталость в ногах от долгой ходьбы казалась ему почти подарком.

Сегодня он впервые по-настоящему понял и почувствовал: старое болото осталось далеко позади. И возвращаться туда он уже не собирался никогда.

Глава 6. Первая ночь в «Ритц-Карлтоне»

Ночь в президентском люксе «Ритц-Карлтона» должна была стать праздником. А стала первой настоящей проверкой.

Алексей толкнул тяжёлую дверь номера. Она закрылась за спиной с мягким, дорогим щелчком, будто отрезала его от всего остального мира. Он сбросил новые ботинки прямо у порога. Кожа приятно скрипнула по мраморному полу. Босые ступни сразу ощутили тепло подогретого паркета — гладкого, чуть пружинящего под весом тела. Каждый шаг отдавался лёгким покалыванием в подошвах, как будто тело наконец-то вспомнило, что такое настоящий комфорт.

Воздух в номере был идеально свежим, с едва уловимым ароматом дорогого парфюма и выстиранного белья. Алексей прошёлся по огромной гостиной. Пальцы скользнули по прохладной полировке стола из ореха, потом по мягкой, почти живой коже дивана. Он остановился у мини-бара, открыл дверцу. Холодный свет внутри подсветил ряды бутылок. Он взял Macallan 18 лет — бутылка была тяжёлой, стекло холодное и гладкое. Отвинтил крышку. Запах ударил сразу: густой, торфяной, с нотами ванили, сухофруктов и старого дуба.

Он налил себе щедрую порцию в тяжёлый хрустальный стакан. Лёд звонко ударился о стенки. Первый глоток обжёг язык и горло, медленно растёкся по груди тёплой, густой волной. Виски был бархатным, сложным, почти живым. Алексей закрыл глаза и несколько секунд просто стоял, чувствуя, как тепло разливается по телу.