Дмитрий Григорьев – Саримайз Сечер и Пожиратель Душ Финал (страница 4)
На четвёртый день Совет собрался на внеочередное заседание.
Вишме не пригласили, но он пришёл сам. С двумя наёмниками за спиной, в чёрном костюме, с повязкой на руке.
— Вы не имеете права здесь находиться, — сказала Мира Восс, та самая, чей муж разорился. — Это закрытое заседание.
— Всё, что касается убийства моей сестры, — открытое, — парировал Вишме, садясь на свободный стул. — Я имею право знать, как Совет собирается восстанавливать справедливость.
Эрт Клосс, председатель, кашлянул.
— Мы ещё не приняли решения, господин Торн. Ваше требование об отстранении капитана Дарса... оно небесспорно.
— Небесспорно? — Вишме приподнял бровь. — Капитан Дарс оплачивает лечение человека, который убил мою сестру. Его приёмный сын — напарник убийцы — пропал при загадочных обстоятельствах. Вы называете это «небесспорно»?
Он встал, обвёл взглядом советников.
— Я не требую крови. Я требую правосудия. Но если Совет не в состоянии его обеспечить...
— Что? — перебила Мира Восс. — Что вы сделаете, господин Торн?
Вишме посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Я обращусь к народу. И народ, который любит меня, — а он любит, вы видели толпу у моего дома, — народ потребует. А народ, господа, не слушает советников. Он слушает чемпионов.
Тишина.
Эрт Клосс переглянулся с остальными.
— Мы проголосуем, — сказал он наконец. — Через два дня. А пока... прошу вас покинуть зал.
Вишме кивнул, встал и вышел. Наёмники — за ним.
В коридоре, уже у выхода, амулет зашептал:
— Знаю, — ответил Вишме. — Теперь — больница.
Больница Сечера располагалась в восточной части острова, недалеко от полей и мелких производств. Здание было старым, но оборудование — современным. Деньги на медицину выделял Совет, а последние годы — ещё и Вишме лично. Он любил повторять: «Здоровый боец — хороший боец».
Сегодня он пришёл сюда с другой целью.
— Где палата Ренера? — спросил он у дежурной медсестры.
Та узнала чемпиона, побледнела и указала на третий этаж.
— Но посетители к нему не допускаются... состояние критическое...
— Я не посетитель, — Вишме говорил тихо, но так, что медсестра попятилась. — Я потерпевший. Человек, убивший мою сестру, лежит в этой больнице за мой счёт. Я имею право видеть его.
Он не ждал ответа. Просто пошёл.
Палата интенсивной терапии находилась в конце коридора. Вишме толкнул дверь и вошёл.
Ренер лежал на кровати — бледный, неподвижный, опутанный трубками и проводами. Аппараты пикали, капельница капала, в воздухе пахло лекарствами.
Вишме подошёл ближе, посмотрел на лицо человека, который — он был в этом уверен — убил его сестру.
— Жив, — сказал он вслух. — Жив, но не очнёшься. Врачи говорят, кома. Может, навсегда.
Амулет на груди потеплел.
— Нет, — ответил Вишме мысленно. — Я хочу, чтобы он очнулся. Чтобы он увидел, что я сделал с его островом. Чтобы он понял, что его геройство ничего не стоило.
Вишме повернулся и вышел из палаты.
В коридоре он столкнулся с врачом — пожилым мужчиной в очках.
— Доктор, — сказал Вишме, — этот человек — убийца. Но я хочу, чтобы он жил. Лечите его. Любыми средствами. Счёт пришлите мне.
Врач опешил.
— Но... господин Торн... это дорого...
— Я сказал — любыми средствами, — повторил Вишме. — Он должен жить. Хотя бы для того, чтобы предстать перед судом.
Врач кивнул, не понимая, но спорить не стал.
Вишме вышел из больницы под багрово-синее небо двух звёзд. Наёмники ждали у Церта.
— В особняк, — бросил он. — И свяжитесь с островом Урт. Скажите, что я готов принять первую партию.
На пятый день в газетах появились статьи.
«Новости дня» вышли с заголовком: «Чемпион против коррупции: Вишме Торн требует отставки Дарса». «Глас Сечера» был осторожнее: «Совет рассматривает дело об убийстве советницы». А «Шахтёрская правда» — та, которую читали рабочие, — напечатала короткую, но жёсткую заметку: «Ренер — убийца. Дарс — его сообщник. Вишме — наша надежда».
Вишме читал всё это за завтраком. На столе стоял кофе — настоящий, привезённый с другого острова, дорогой и редкий. Амулет молчал, но его тепло было особенно приятным.
— Завтра голосование, — сказал Вишме вслух. — Клосс уже согласился. Я встретился с ним вчера вечером. Он возьмёт своё.
— Остальные сделают, как скажет Клосс. Кроме Восс. Она будет против. Но её голос ничего не решит.
Он допил кофе и встал.
— Теперь — шахты. Нужно, чтобы шахтёры знали: я не просто говорю, я делаю.
В тот же день Вишме поехал на север, в шахтёрский район.
Без охраны. Без наёмников. Один.
Он шёл по улицам, где жили те, кто работал под землёй, кто дышал цинтитовой пылью и умирал медленно, но верно. Люди узнавали его. Шептались. Прятались.
— Не бойтесь, — сказал Вишме, остановившись посреди площади. — Я пришёл не врагом. Я пришёл помочь.
Кто-то выкрикнул из толпы:
— Твой отец загнал нас в долговую кабалу! Он купил шахты за бесценок, когда мы бунтовали! Чего ты хочешь?
Вишме узнал голос — старый шахтёр, седой, сгорбленный, с чёрными лёгкими.
— Я хочу, — сказал Вишме громко, чтобы слышали все, — чтобы вы работали. Но не за еду, а за деньги. Чтобы ваши дети не умирали от голода. Чтобы у вас был дом и будущее.
Он сделал паузу.
— Я вложу в шахты миллионы. Я построю новые бараки. Я дам вам медицину. Но я требую одного — работы. Честной работы. А вы дадите мне прибыль. И тогда мы все станем богаче.
Толпа молчала. Потом кто-то захлопал. Один. Другой. Третий.
Вишме поднял руку.
— Завтра придут новые контракты. Подпишите их — и начнётся новая жизнь. Не подпишете — я найду других. Выбор за вами.