Дмитрий Григорьев – "Саримайз". "Сечер и Пожиратель душ" (страница 3)
До специальной обработки цинтит был радиоактивен. Смертельно опасен. Он убивал медленно, но неумолимо.
Поэтому в шахты по добыче чистого цинтита отправлялись только те, кому терять было нечего. Или те, кто ещё не понимал, что именно теряет.
Туда шли отчаянные, мечтавшие хоть ненадолго вкусить достатка – платили там по меркам острова очень хорошо. Шли те, у кого за спиной были голодные рты и пустые карманы. Шли те, кого загнала в угол сама жизнь.
Здоровый мужчина мог продержаться около пяти лет. Потом начинались головные боли, слабость, тошнота. Ещё через пять лет – полное отравление организма, страшные недуги, медленное угасание. Но контракт подписывали минимум на десять лет.
Шахтёры знали, на что идут. Они просто надеялись, что именно их судьба обойдёт стороной. Или что десять лет – это бесконечность, а бесконечность ещё не скоро закончится.
Родители Ренера и Бремора подписали такие контракты.
Они хотели, чтобы их сыновья стали детективами. Чтобы выбрались. Чтобы жили.
И они заплатили за это единственной валютой, которая у них была, – собственной жизнью.
Отец Бремора не дожил до конца контракта.
В шахте случился обвал – обычное дело, списанное на «производственный риск». Донтар, один из владельцев шахт, тот самый, с кем был заключён договор, развёл руками: мол, трагедия, конечно, но обязательства по оплате обучения прекращаются вместе с жизнью работника.
Бремора должны были исключить из Академии. Деньги кончились, надежды – тоже.
Но вмешался капитан Дарс.
Никто не знал, что он увидел в том тощем, угрюмом пареньке с цепким взглядом. Говорили, что Бремор напоминал капитану его давно погибшего сына – того самого, что мог бы сейчас быть где-то рядом, если бы не дурацкая случайность, если бы не та ночь, если бы не…
Дарс не рассказывал. Он просто оформил опекунство и заплатил за обучение.
Так у Бремора появился отец. А у капитана – сын.
На острове было пятнадцать шахт.
Десять из них принадлежали каждый одному человеку. Остальные пять делили между собой от трёх до четырёх акционеров. Все они жили на южной оконечности острова, у самого океана, в роскошных усадьбах с видом на бескрайнюю воду. Оттуда не было видно ни шахт, ни трущоб, ни серых лиц людей, спускающихся под землю каждое утро.
Шахты располагались на севере.
Там же, по соседству, ютились беднейшие районы города – лачуги, бараки, покосившиеся дома, где селились шахтёры. Рядом с ними, чуть поодаль, стояли пятиэтажки – мрачные, серые, но всё же с бетонными стенами и редкими удобствами. В них жили те, кто подписал контракт на работу с чистым цинтитом. «Комфортабельное жильё для ценных сотрудников» – так это называлось в документах. Ценные сотрудники умирали здесь так же часто, как и в трущобах. Просто в более комфортных условиях.
Западная часть острова была отдана порту.
Туда приходили корабли с других островов – редкие, раз в несколько месяцев, везущие товары и новости. Там пахло рыбой, солью и далёкими землями. Там крутились контрабандисты, моряки, торговцы и те, кому всегда есть дело до чужого груза.
Восток острова жил своей жизнью.
Здесь размещались мелкие производства, мастерские, склады. Здесь же были поля – тощие, скудные, дававшие жалкие урожаи. Почва на востоке была отравлена радиацией – цинтит давал о себе знать даже на поверхности. Кое-как росли корнеплоды, кое-как выживали домашние животные на чахлых фермах. Еды вечно не хватало. Еду везли с других островов, и стоила она дорого.
Но в центре Сечера, в самом его сердце, возвышалось нечто иное.
Арена.
Огромное, десятиэтажное здание, которое было видно из любой точки острова. Оно вздымалось над трущобами и особняками, над шахтами и портом, напоминая всем и каждому: здесь правят не деньги и не власть. Здесь правит сила.
Первые три этажа занимали спортзалы и тренажёрные залы. Там день и ночь гремели железом бойцы – те, кто ещё не вышел на главный ринг, кто только готовился, кто копил силу и злость, чтобы однажды выплеснуть её на глазах у тысяч зрителей.
На десятом этаже находился главный ринг.
Вокруг него ярусами поднимались зрительские трибуны. В день больших боёв здесь собиралась вся элита острова – владельцы шахт, богатые купцы, Советники, те, кто мог позволить себе смотреть на чужую боль из удобных кресел, попивая дорогое вино.
Арена принадлежала Вишме.
Вишме было сорок семь лет. И он до сих пор оставался чемпионом.
Он принадлежал к Долголетам – древней расе, чья кровь текла по жилам немногих избранных. Они жили около трёхсот лет, старели медленно, умирали тяжело. Вишме был легендой ещё при жизни. О нём ходили слухи, слагали истории, шептались по углам.
Говорили, что он никогда не проигрывал. Говорили, что он выходил на ринг против лучших бойцов пяти островов и отправлял их в нокаут за минуту. Говорили, что он неуязвим.
Вишме не опровергал слухов.
Он просто стоял на вершине своей Арены и смотрел на город сверху вниз.
Туда, где на севере умирали шахтёры.
Туда, где на юге купались в роскоши владельцы шахт.
Туда, где по утрам двое детективов мчались на Цинте по пустым улицам, чтобы снова попытаться поймать неуловимого Кривого Глаза.
Город жил своей жизнью.
Жестокой, несправедливой, кровавой.
Но это была их жизнь. И другой у них не было.
Глава 3.
Сбор
Цинт бесшумно скользнул к подножию огромного здания и замер, плавно опустившись на парковочную плиту. Ренер спрыгнул первым, Бремор – следом, разминая затёкшие ноги.
Перед ними возвышался Департамент по безопасности острова.
Двадцатиэтажная громада из серого камня и тонированного стекла. Самое высокое здание на всём Сечере. Оно вздымалось над городом, как утёс, как немой страж, как напоминание о том, что даже здесь, на краю света, есть порядок. И тот, кто этот порядок охраняет.
– Опять опоздали, – буркнул Бремор, поправляя куртку и бросив взгляд на часы. – Капитан нас живьём съест.
– Не съест, – отмахнулся Ренер, хотя в голосе его не было особой уверенности. – Я ему скажу, что телефон сломался.
– Ага, – хмыкнул Бремор. – В двадцатый раз за месяц. Он же не дурак.
– Ну, может, в двадцать первый поверит.
Они вошли в просторный вестибюль, где дежурный козырнул им, узнав в лицо, и направились к лифтам. Лифт бесшумно понёс их вверх, и через минуту двери открылись на последнем, двадцатом этаже.
Здесь царила та особенная тишина, которая бывает только в коридорах власти. Мягкий свет, гладкие стены, приглушённые звуки. И гулкое, тяжёлое, как барабанная дробь, биение собственного сердца, когда знаешь, что сейчас придётся отчитываться перед тем, кого боишься и уважаешь одновременно.
Зал для совещаний находился прямо рядом с кабинетом капитана. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился голос Дарса – грозный, раскатистый, не терпящий возражений.
– …чтобы я больше никогда не слышал о том, что кто-то из моих людей недоступен по спецсвязи! Это не просто нарушение дисциплины, это преступная халатность! Мы работаем на острие ножа, и каждый из вас должен быть на связи двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю! Выходной? Забудьте это слово. У преступников нет выходных!
Ренер и Бремор переглянулись. Бремор выразительно закатил глаза. Ренер скорчил рожу, изображая ужас.
– Заходим тихо, – шепнул Ренер. – Как мыши.
– Мыши, которые опоздали на полчаса, – уточнил Бремор. – Очень тихие, но очень дохлые мыши.
Они приоткрыли дверь пошире и скользнули внутрь, стараясь ступать бесшумно. В зале уже собрались все остальные – детективы сидели за длинным столом, кто-то делал пометки, кто-то просто внимал грозным нравоучениям капитана с каменными лицами.
Ренер и Бремор на цыпочках двинулись к свободным местам в дальнем конце стола.
И тут дверь за их спинами предательски хлопнула.
Громко. Отчётливо. Как выстрел.
Все головы повернулись к ним. Тишина в зале стала абсолютной – той самой, что бывает перед бурей.
Капитан Дарс медленно, очень медленно повернулся.
Он был долголетом – это читалось в его глазах, слишком старых для его облика, слишком мудрых, слишком спокойных. Высокий, широкоплечий, с сединой на висках и тяжёлым, немигающим взглядом. Он выглядел лет на пятьдесят, но на самом деле ему было далеко за двести. Такие, как он, видели империи, рождавшиеся и умиравшие на их глазах. Такие, как он, не прощали опозданий.
– Почему опаздываем? – Голос Дарса был суров, но в нём не было крика. Крик был бы милосердием. А капитан не миловал.