Дмитрий Григорьев – "Саримайз". "Сечер и Пожиратель душ" (страница 2)

Сейчас свершится правосудие арены. Сейчас победитель получит всё.

Вишме навёл пистолет на голову Ренера…

Так, стоп.

Вы же ничего не поймёте.

Давайте вернёмся на полгода назад и начнём с самого начала.

Глава 1. Раннее утро

Раннее утро. Настолько раннее, что само его нарушение казалось кощунством.

Небо за окном ещё не проснулось – лишь бледной, призрачной полоской на востоке намекало на грядущий рассвет, но делало это нехотя, словно сомневаясь, стоит ли вообще сегодня вставать. Город за стенами квартиры замер в хрупкой тишине, той особенной тишине, которая бывает только перед первыми лучами солнца, когда даже ветер не решается шевелить листву.

Ренер, едва оправившись от бурной ночи, всего час назад погрузился в объятия Морфея. Он пребывал в блаженном неведении, зная, что сегодня выходной – время священное, неприкосновенное, выстраданное шестью днями бесконечной беготни. Его сон был глубоким, тягучим, безмятежным – он окутывал его, словно теплое шерстяное одеяло, в которое так сладко зарыться с головой, когда за окном серо и зябко.

Но сладостный покой внезапно разорвал настойчивый звонок в дверь.

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь.

Звук врезался в тишину, как осколок стекла в гладь спокойной воды. Ренер поморщился во сне, перевернулся на другой бок, натянул одеяло выше.

Дзынь-дзынь-дзынь.

В голове билась одна единственная, мутная, как утренний туман, мысль: «Меня нет дома. Меня никогда не было. Я вообще не родился».

Он притворился спящим ещё глубже – настолько глубоко, насколько это вообще возможно, надеясь, что наглец, посмевший нарушить его законный покой, просто устанет и уйдёт восвояси. Но звонок не унимался. Он становился всё настойчивее, громче, пронзительнее, проникая сквозь толщу стен, подушек и сонного сопротивления.

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь!

В голове Ренера начала зарождаться новая, куда более мрачная и привлекательная идея: встать, найти в ящике тумбочки старый, но вполне рабочий револьвер и пристрелить наглеца, который, несомненно, просто ошибся дверью. Потому что любое срочное дело в выходной передаётся по телефону. Это закон. Неписанный, но железный.

Ренер, правда, напрочь забыл, что накануне вечером собственноручно и с большим удовольствием отключил телефон, дабы никто – ни капитан, ни коллеги, ни даже сама судьба – не посмели треснуть его драгоценный покой.

К звонкам в дверь примешался громкий и до боли знакомый голос. Голос, который невозможно было игнорировать, даже если заткнуть уши подушками и спеть «Интернационал».

– Ренер! Открой, черт возьми! Я знаю, что ты там! Не придуривайся!

Ренер застонал. Громко, протяжно, обречённо.

Бремор.

Конечно, Бремор.

Кто ещё мог быть таким бесцеремонным, таким невыносимым, таким живым в шесть утра?

– Откройся! – прорычал Ренер в подушку, сжимая кулаки.

И дверь, повинуясь его команде (и электронному замку), щёлкнула и распахнулась.

Бремор ворвался в квартиру, словно ураган. Полумрак гостиной его ничуть не смутил, как не смутил и сонный, взлохмаченный вид Ренера, наполовину зарывшегося в подушки.

– Вставай! – рявкнул Бремор, сдёргивая с друга одеяло. – Нас срочно вызывает капитан. Общий сбор. Через десять минут мы должны быть в штабе.

Ренер приоткрыл один глаз. Красный, воспалённый, полный праведного гнева.

– Передай капитану, – прохрипел он севшим голосом, – что я буду через час. Или через два. Или в понедельник.

Бремор закатил глаза к потолку – жест, который он отточил до совершенства за годы дружбы с Ренером.

– Нет, я понимаю, что ты у нас любимчик и тебе многое сходит с рук, – отчеканил он, – но сейчас это не прокатит. Дело срочное. Кривой Глаз объявился в городе.

Слово «Кривой Глаз» прозвучало как удар грома.

Как пощёчина.

Как ледяная вода, вылитая на голову.

Сон слетел с Ренера мгновенно. Он сел на кровати так резко, что у него хрустнула шея. Глаза, только что мутные и сонные, вспыхнули холодным, цепким огнём.

– Кривой Глаз? – переспросил он, и голос его стал твёрдым, как лезвие ножа. – Ты уверен?

– Его метку опять видели в городе. На доме Вишме. Та самая – кривой зрачок. Капитан собирает всех.

Не прошло и минуты – хотя, возможно, Бремор слегка преувеличивал, но минута действительно пролетела как одно мгновение, – как Ренер уже стоял у выхода из квартиры, натягивая куртку. Движения его были резкими, отточенными, экономными – каждое знало своё место. Словно он и не спал вовсе. Словно всё это время только и ждал этого момента.

– В этот раз, – прошептал Ренер, обращаясь не к Бремору, а куда-то в пустоту перед собой, к невидимому противнику, который вновь осмелился нарушить покой их города, – ты от меня точно не уйдёшь.

Бремор усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья.

– В прошлый раз я слышал что-то похожее, – заметил он, выходя следом и придерживая дверь. – Но Кривой Глаз – это уже легенда, понимаешь? Его даже в глаза никто толком не видел. У нас есть фоторобот и никаких улик, кроме этой чёртовой метки на стенах.

– Я думал об этом, – ответил Ренер, спускаясь по лестнице. Шаги его гулко отдавались в тишине подъезда. – Но фоторобот есть, значит, его всё-таки кто-то видел. Значит, он из плоти и крови. Значит, он – просто очень хитрый, очень умный, очень везучий вор. И когда он оступится, – Ренер обернулся и посмотрел на друга в упор, – я буду рядом.

– Флаг тебе в руки, брат, – Бремор хлопнул его по плечу. – Поехали.

Два друга спустились на подземную стоянку. Там, в полумраке, подсвеченный тусклыми лампами, стоял Цинт Ренера.

Цинт был не просто мотоциклом. Это была мечта, воплощённая в металле, пластике и цинтите. Вместо колёс – два сияющих блока с цинтитовыми камнями, позволявшие машине парить в воздухе на высоте пятнадцати-двадцати сантиметров. Бесшумный электрический двигатель питался от трёх турбин – две сзади, одна спереди – и разгонял Цинт до скоростей, от которых захватывало дух. Такая техника выдавалась только детективам высшего ранга: слишком дорогая, слишком сложная, слишком эксклюзивная для простых смертных. Цинт был не просто транспортом – он был знаком статуса, пропуском в мир, где решаются судьбы.

– Бремор, – Ренер оседлал мотоцикл с привычной грацией, – когда ты уже возьмёшь себе свой Цинт? Хватит экономить.

Бремор хмыкнул, запрыгивая на пассажирское сиденье.

– Ты же знаешь, брат, – сказал он, усаживаясь поудобнее и хватаясь за Ренера, – я предпочитаю спортивную ходьбу. Полезно для сердца. И для нервов. В отличие от твоей езды.

Цинт бесшумно поднялся над бетонным полом, завис на мгновение, словно принюхиваясь, и рванул к выезду.

Впереди ждал Департамент по безопасности острова. Ждал капитан. Ждало новое, опасное, запутанное дело.

Кривой Глаз снова бросил вызов.

И Ренер был полон решимости этот вызов принять.

Цинт вырвался из подземного гаража, скользя над ещё пустыми, сонными утренними улицами. Воздух был свеж и прохладен, но Ренер не ощущал его – все мысли занимало предстоящее дело. Кривой Глаз. Это имя, словно заноза, сидело в нём уже несколько лет. Загадочный вор, оставляющий после себя лишь свою фирменную метку – стилизованный глаз с кривой линией вместо зрачка. Ни отпечатков, ни свидетелей, только безупречные, чистые кражи и эта метка, словно издевка над всей системой безопасности.

Ренер обожал быструю езду. Если капитан собирал всех, да ещё и в выходной, значит, дело действительно из ряда вон. Даже Бремор не возражал, хотя обычно громогласно отчитывал Ренера за лихачество и периодические нарушения правил движения. Впрочем, транспорт на улицах города был огромной редкостью – слишком дорогим. Его могли позволить себе лишь те, кому он был выдан для работы, или самые состоятельные жители острова.

Глава 2.

Жизнь и инфраструктура острова

На острове Сечер, где большинство жителей влачило жалкое существование за чертой бедности, было два пути наверх. Два билета из грязи в князи. Две дороги, вымощенные либо потом, либо кровью.

Первый путь – бои без правил.

Жестокое, кровавое, но оттого ещё более притягательное зрелище. Для физически одарённых, для тех, кого природа наградила силой и выносливостью, Арена становилась шансом вырваться из нищеты. Таких счастливчиков замечали ещё подростками – тренированные взгляды вербовщиков выхватывали их из толпы на улицах, в порту, на рынках. С ними заключали контракты, и они переходили под покровительство богатых господ, которые делали на них ставки – в прямом и переносном смысле.

Но для подавляющего большинства жителей Сечера дорога наверх вела не вверх, а вниз. Под землю.

В шахты.

Второй путь – цинтит.

Цинтит был проклятием и благословением острова. Чрезвычайно дорогой камень, обладающий уникальными свойствами, без которого не работал ни один сложный механизм, ни один инструмент, ни один Цинт. Он был основой прогресса, кровью технологий, золотом новой эры.

Но была одна деталь, которую предпочитали не афишировать в красивых брошюрах для инвесторов.