Дмитрий Горин – Люди непростой судьбы. Книга I. Без страховки (страница 4)
Алкоголь должен был быть дешёвым, забористым — и хорошо, если его удавалось проглотить и не упасть замертво. Поэтому бар «санитарного поезда» в основном наливал водку и её производные (настойки). Коньяк был дорог и не особо ценился. Слабоалкогольная продукция появлялась на второй день путешествия, и её ассортимент соответствовал тому, что предлагалось в минимагазинчиках на долгих остановках.
Помню в какую-то из прендновогодних поездок наша компания умудрились стащить елку из купе начальника поезда и припрятать ее на 3й полке. Пропажа обнаружилась уже после приезда. Но один из участнкиов ограбления века торжественно вручал обалдевшим встерчающим родителям 2х метровую ель.
Романтика тех поездок заключалась, конечно, не в количестве и качестве выпитого и не в ассортименте закусок. Можно было подойти к человеку, с которым ты давно не общался, сесть по-домашнему рядом и просто спросить о чём-то. Самые интересные споры и беседы разгорались в купе, где вместе сидели и отличники, и откровенные разгильдяи — с особым, «своим» взглядом на жизнь. Тут строили планы на будущее, договаривались о встречах в Мурманске, решали, как праздновать Новый год. Люди делились секретами сдачи отработок, старшие курсы обещали младшим дать шпоры на «колобки» по бэхе (коллоквиумы, они же проверочные работы по никем не любимой и сложной биохимии — прим. автора).
Каждый проживал за эти дни особенные часы. И всё это, конечно, подогревалось радостью от скорой встречи с родителями и отчим домом.
Я очень хорошо помню ощущения от первого приезда домой. Родной дом, такие близкие сопки и низкое серое небо, запах города. Для Североморска это запах моря, кораблей, мазута и ещё какой-то особый запах примороженной тундры. Так пахнет клюква, слегка подёрнутая холодом, так пахнет зимний лес. Всё это впитываешь с детства и ощущаешь только на контрасте — когда теряешь.
Мои вещи лежали на своих местах. На шкафу висела гитара и выпускная ленточка. Каждая дверца шкафа открывалась как надо, половицы скрипели именно так, как должны были скрипеть. Учебники и справочники по химии и биологии стояли на полке. Я хорошо запомнил, как сел за стол, щёлкнул выключателем настольной лампы и остро ощутил: несмотря на то что с выпускного прошло всего полгода, я повзрослел на целую жизнь.
Словно я, сидя в лодке, впервые оглянулся и понял, что, оказывается, уже давно плыву по реке. Вот виден причал, домики на берегу, стоят мои родители — но я уплыл, и обратно не причалить. Ничего подобного на выпускном я не испытывал. Да и, наверное, не смог бы пережить, пока не уехал бы из города.
Здорово ходить мимо своей школы, где буквально вчера ты шёл с рюкзаком, мечтая скорее стать студентом. А вот с местными друзьями почему-то особых тёплых встреч не происходило. В первые годы моей учёбы в вузе мы виделись, где-то гуляли, общались. Но всё это происходило по инерции. Общих тем становилось всё меньше, а поддерживать общение с людьми потому что «так положено» я не привык.
Особо хочется сказать о моём друге детства — Максе Оборотове. С ним почему-то пропала связь после третьего-четвёртого курса. Но это потрясающий человек, надёжный и верный товарищ. Знаю, у него родились двойняшки. Удачи ему по жизни и мира в душе!
В итоге дома продолжалось общение с друзьями из университета. Часто приходили в гости родственники и знакомые родителей. Садились за стол, и я рассказывал о нелёгкой студенческой судьбе — словно свадебный генерал. О том, как сложно учиться и жить одному, да и в целом говорил о Городе. Всё это походило на сцену из фильма про Максима Перепелицу, когда главный герой приезжает на побывку, а его всей деревней встречают и сажают за стол как героя.
Эх, знали бы родители, что саму учёбу я пока не понял, а по приезду надо разгребать гору проблем — и по учёбе, и в личной жизни. Но дома не хочется думать о проблемах. Комфорт и тепло медленно утекали, словно песок в часах, и наступал день отъезда. Он наступал неотвратимо и тяготил, особенно в первые годы. Всё потому, что ты понимал: ехать не к той прежней жизни. И не к чему.
Обратно поезд отстукивает совсем иначе расстояние. Мысли в голове — только полезные и правильные. Установки — верные на всю жизнь и учёбу. Устав чёткий: бросить шляться, курить, заняться спортом и учебой, экономить деньги и помогать людям. Но по приезде в Город принципы корректировались как планы нашего правительства — и, надо сказать, менялись они в сторону не положительную.
Меня ожидали насущные вопросы переезда. Дело в том, что жить с сумасшедшей хозяйкой становилось вконец невыносимо. После того как я спалил, уснув, её чайник и вывел из строя газовую плиту, мне ласково намекнули, что я стал занимать слишком много места.
Жизнь текла. По учёбе были хвосты, но я понемногу втягивался, а моя депрессия постепенно проходила. И тут на кафедре анатомии предложили заняться научной работой. Надо было взять человеческую голову (её давала кафедра) и отпрепарировать сосудисто-нервный пучок аппарата глаза. Сложность оказалась в том, чтобы найти голову. Мне повезло: я учился в то время, когда анатомию проходили на настоящем материале. Всё просто — вот труп, вот плакаты с картинками. Но голова, как у всех млекопитающих, — орган непарный, и достать её на кафедре было сложно.
После недельных походов и просьб мне всё-таки выдали голову и выделили помещение для работы.
Это было замечательное время. Бестеневая операционная лампа, скальпель и пинцет. Внедрение в ткани, выделение анатомических образований. У меня появилось ощущение причастности к какому-то ремеслу — на грани с древними знахарями и чародеями. Несмотря на все передряги, эта ощущение живёт во мне до сих пор. Любое врачевание немыслимо без осознания причастности к секрету жизни, к таинству её возникновения. Не зря ведь известные учёные, громко доказывая с трибун материалистическую основу физиологии, к концу жизни, словно в насмешку, делались глубоко верующими людьми.
А что я? Я наконец понял: мы здесь для того, чтобы учиться ремеслу. И пытался учиться.
Одной из сложнейших дисциплин в анатомии до сих пор считаю остеологию — науку о костях. Кто не имеет отношения к медицине, глядя на кость, которую грызёт дворняга, скорее всего подумает: эта полукруглая часть (почему-то её называют «хрящ») нужна, чтобы коровья нога могла сгибаться. На этом знания о шаровидных суставах у большинства людей заканчиваются. На самом деле на каждой, даже небольшой кости — бесчисленное количество вырезок, бугорков, бугристостей, ямок, каналов, поверхностей. Каждая имеет своё название на латыни, и к каждой что-то прикрепляется, кроме того, они соединены между собой.
Учить всё это приходилось по анатомическому атласу. Особые счастливчики обладали дома костями, честно утащенными с кафедры. Каждая такая кость была зарисована ручкой, карандашом, обведены разные элементы. У некоторых был эксклюзив — череп или кисть со стопой. Но это редкость. Чаще всего — плечевая кость, несколько позвонков, лопатки, рёбра.
Как-то раз мой товарищ сообщил, что у его знакомой есть целый мешок таких экземпляров, и она готова поделиться безвозмездно. Я забрал их и радостно зашагал вечером домой. Идти было около тридцати минут — тратить деньги на автобус казалось расточительным. Чтобы идти было веселее, я купил себе пива. Бодро шагаю с «Балтикой-3» и сигаретой, побрякивая костями в прямом смысле этого слова. Навстречу выходит патруль, просит предъявить документы, а потом показать, что в мешке. Надо было видеть их взгляд, когда они обнаружили кучу человеческих костей, заботливо завёрнутых в бумагу. Пришлось долго объяснять, кто я и зачем мне такой набор.
Говоря об анатомии, нельзя не упомянуть куратора нашей группы — преподавателя и Учителя Краснову Валентину Александровну. Человек старой закалки, она в непростом послевоенном времени работала на ФАПах (фельдшерско-акушерских пунктах), рассказывала много чудесных и грустных историй, учила нас любить предмет и профессию. Мы ходили с ней в краеведческий музей. Она же предложила съездить в дом престарелых — порадовать стариков небольшим концертом. Мы согласились.
Придумать сценарий и программу она поручила нам. Собирались у нашей одногруппницы Женьки Пестеревой. Репетировали. Решили почитать немного стихов и спеть пару песен из репертуара ВИА 80-х. Репетиции проходили весело, с огоньком и горячительными напитками (куда же в искусстве без них!). Программу утвердили, тонкие моменты обсудили. В одну из ноябрьских суббот мы поехали на концерт.
Тогда по Городу ходили невероятные автобусы — древние ПАЗы, колесившие столицу Поморья уже несколько десятилетий. На улице — минус двадцать пять. Ехать примерно час, плюс волнение. Артисты согревались как могли и прибыли на выступление уже с огоньком.
Я должен был играть на гитаре. Планировалось две песни — «Белой акации гроздья душистые» и «Полуостров Рыбачий». Я вышел на сцену, сел на стул. За спиной — Олежа Селиков, Антоха Некрасов. Рядом в линейку — девочки. Взял инструмент, коснулся струн — и всё. В прямом смысле — всё. Забыл аккорды! Словно никогда не знал. Ни одной, ни другой.