Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 8)
Да, я глуп, ленив и у меня паническая боязнь присутственных мест. В Выборгском овире очередь нужно занимать с вечера, чтобы быть четырёхсотым вслед за теми людьми, которые даже не умеют ответить на вопрос, кто тут последний.
Ну почему, почему, блядь, для получения израильского гражданства достаточно метрики покойной бабушки Фаины Исаковны, немецкого — тоже покойной Эльзы Карловны, а моя, царствие ей небесное, Евдокия Ивановна совершенно никого не интересует?
А самая большая моя проблема состоит в том, что я категорически не умею давать взятки. Ну, иногда пытаюсь, весь перекосоёбившись, чего-то там всучить.
На меня тогда смотрят строго и говорят: «Вы это что себе позволяете?! Вы вообще кто?!! Я сейчас милицию вызову!»
И я густо краснею и начинаю оправдываться, что вот, мол, это я случайно, так получилось. Они, видя моё унижение, несколько смягчаются: «Ну ладно, ладно, давайте уж чего у вас там было».
Тьфу, блядь, какая же мерзость.
Мне там в коментариях написали, что жизнь наладилась и уже не нужно предоставлять справку об отсутствии судимостей.
Это прекрасная новость, но я же не о том. Я о том, что вот пришёл бы я к границе, а там люди сидят у костра: водку пьют и крестятся справа-налево. А тут я. Вышел бы ко мне пограничник, попервоначалу неприветливый: «Кто таков будешь и как твоё фамилие? Матом ругаться, бусурман, умеешь?» «Да не пошёл бы ты нахуй, — ответил бы я ему. — Пиздоблядская ты перепиздомандихуёвина!» «Проходи!» — сказал бы пограничник, прикуривая на ветру, и я достал бы из-за пазухи бутылку водки и тоже сел бы у костра.
А вообще-то хуйня это всё. Завтра привезут ко мне сюда любимого моего маленького мальчика. С двадцать девятого числа гисметео обещает плюс восемь, там уже и чеснок взойдёт. Съезжу в Луки за гусятами, а всё остальное пускай ебётся само с собою.
Нихуя себе: минус четырнадцать. Такое и зимой всего два дня было.
Надо ехать срочно в город дня на четыре.
Сижу, туплю: что же делать со скотиной, мерзавцем и ублюдком Степаном? Соседи по разным причинам отпадают.
Остаются два варианта: сварить уроду и гниде ведро макарон с сардинами и оставить его на цепи или же сварить ему то же самое ведро и с этой цепи спустить? В любом случае он ведро это сожрёт за один присест — два раза лопнет, шесть раз обосрётся, но сожрёт.
Интересно, что будет дальше: в первом случае он заебёт всю деревню своим воем, а во втором — своей общительностью.
Мальчик за столом разбаловался, за что, разумеется, получил строгий выговор с поражением в правах, но до этого успел уронить бутерброд на пол три раза. И все три раза бутерброд упал маслом вверх.
Тётушка тут написала письмо, в котором рассказала, что подошли к ней пятикурсники и спросили, не является ли она моей родственницей.
Так вот, к сведению учеников факультета журналистики МГУ и прочих: Алла Юрьевна Горчева является моей родственницей.
Она самый удивительный и невозможный представитель непростой нашей фамилии, по мотивам которой (фамилии) можно писать Сто Лет Одиночества-2. Она, единственная из всех нас постоянно нам всем звонит, интересуется нашей жизнью и пытается собрать нас всех вместе.
Я совершенно точно знаю, что если я однажды в четыре часа ночи с разбитой мордой и без копейки денег позвоню ей в дверь, я буду там умыт, перебинтован, накормлен и снабжён билетом на поезд или самолёт (я это уже проверял).
Она большой и неисправимый либерал — пишет книиги о гулаге. Ей можно: прадедушку моего (её дедушку) посадили в двадцать восьмом и выпустили через тридцать лет. Дедушку (её отца) посадили в тридцать пятом (за дело, впрочем), потом выпустили, потом снова посадили и после этого он где только не побывал, включая штрафроту и концлагерь Маутхаузен. Великолепный был старик, про него надо писать отдельно. Бабушку Галину Алексеевну (тётушкину мать, мою бабушку) посадили на два года в сорок втором по доносу безумного соседа, именно тогда, когда был полный пиздец с едой и тётушка с моим отцом (пять и семь лет от роду) жили на том, что по ночам бросали им в окна местные сердобольные казахи. Ну, и прабабушка моя Оля при них, конечно, была, отчего их и не сдали в детдом, но это тоже отдельная история.
Замечательная тётушка, я её люблю.
Маленький мальчик, просмотрев в два присеста кинофильм про буратино, собрал по всему дому разнообразные ключи, принёс их мне и теперь надеется, что я отопру дверцу.
Увы мне.
Апрель
Укладывая мальчика днём спать, заснул с ним за компанию. Пока спал, приснился рассказ — полностью и целиком.
Обычно, конечно, во сне с логикой не очень: «иду я по Парижу у себя в ванной» ну и так далее.
А тут на проснувшуюся голову пролистал: ну, логики примерно столько же, сколько у Хармса в повести про старуху, но она вполне присутствует.
В общем, не периодическая, конечно, система химических элементов, но тоже ничего — в хорошем хозяйстве всё сгодится.
Однажды к некоторому мудрецу, каковой сидел в хрущёвской кухне и неторопливо очищал картофель от кожуры, приступил с непомерно громкими воплями сын его, требуя немедленно подать ему слишком сладкое печение с верхней полки шкафа.
На что мудрец, не прерывая своего занятия, ответствовал так: «О сын мой! Ты чрезмерно юн ещё и неразумен для того, чтобы понять счастье свое — иметь такого родителя, как я! Ибо родитель твой столь же отзывчив, как мясная колода и столь же чувствителен, как тот синий горшок (да-да, вот этот), в который ты отправляешь свои надобности. Ты можешь вопить до тех пор, пока не потеряешь свой голос, упасть наземь и бесцельно болтать в воздухе своими ногами, но отец твой будет всё так же чистить картофель. Ибо сказано: не просите ни о чём больших и взрослых, потому что они сами к вам придут и дадут вам всё. Когда посчитают нужным».
И речь эта, сказанная с превеликим хладнокровием, оказала на вопрошающего желательное действие, как-то: вопрошающий разинул рот и удалился размышлять о тщете всего сущего.
Каковые размышления ещё никому не нанесли вреда, а некоторым, об этой тщете размышлявшим, таким как Царь Царей Соломон, даже причинили значительную пользу.
— Дорогие друзья! — сказала голова и вся перекосоёбилась. Выпрямили, обдули сжатым воздухом из пылесоса, протёрли ветошью, ещё раз проверили трубки, включили снова.
— Я долго думал и понял…, - тут с потолка упал кусок штукатурки, всё вдребезги.
Обтёрли кое-как, опять обдули, принесли запасную бутылку с физраствором, подключили, ёбнули током. Когда голова очнулась, заставили высморкаться в ту же ветошь.
— Дело в том, что мы все находимся в плену…, - голос головы крепчал, но тут перегорел вентилятор на поддув.
Заменили, дали щелбана по лбу: «Заснул что ли?»
— Тогда я сразу по существу…
Ну ёб твою мать! — теперь пробки перегорели. Накрутили жучков, снова включили.
— Вы только не думайте, что я, пользуясь своим уникальным опытом (вот нихуя себе как распизделась, подумали все), пытаюсь вас поучать, нет! Я хочу…
Тут в комнату вошла пожарная инспекция в тусклых медных шлемах. Все вздохнули с облегчением.
Жизнь как всегда куда увлекательнее глупых наших о ней представлений.
Наслушавшись советов из интернета, оставил собаку-степана реять в свободном плавании на время моего отсутствия.
Ну и хуле? Приехал — сидит снова на цепи, жалуется, лижет ботинки. Ибо вообще всех успел заебать.
Эх, собака-степан, собака-степан. Дал ему сосиску, даже две.
Но какой же на нём за зиму вырос подшёрсток! О если бы у меня был такой подшёрсток, я бы отправился пешком в Антарктиду и пугал бы там время от времени полярников.
В детстве я это называл «помогать весне»: часа два самозабвенно сколупывал лёд с дорожек.
Проходившая мимо соседка сказала скептически: «Да чо ябёсся? Само стает»
«На станции Дно есть место одно». Кто-нибудь знает продолжение?
Купил на этой самой станции двух сушёных пескарей и жадно сожрал, провоняв ими весь вагон. Но не очень сильно, через некоторое время выветрилось. Вот оно ещё одно преимущество плацкартного вагона. А кабы я ехал в купе?
Для интересующихся — вот портрет несчастной собаки-степана:
У него глаза блядь жиром заплыли, как у депутата от единой россии.
А весна всё ж таки действительно — целых две мухи проснулись.
По дороге к автолавке встретил Пахома. «Ну как твоё ничего?» — спросил Пахом. «Да так — потихоньку-помаленьку» — ответил я обстоятельно. Поговорили. Мы люди солидные.
Собака-степан, получивши после автолавки полкило ливерной колбасы, вновь обзавёлся собственными мнениями, которые у него всегда одинаковые: про ещё полкило колбасы. Он мне не сын, поэтому речей я перед ним произносить не стал, а сказал просто и кратко: «Что, скотина, пиздюлей давно не получал?» На что Степан, спрятавшись в будку, выразил на лице своём полное отсутствие мнений по каким бы то ни было вопросам.
Вот и нехуй.
Кстати, было дело, взяли прошлой осенью чистопородного какого-то спаниеля с непроизносимым именем, паспортом и родословной.
Ну, он осмотрелся, а будь он хоть семьсот раз родословный, но всё равно животное стайное.
Он очень быстро выяснил, кто тут в стае самый слабый и ненужный, и стал отбирать у него игрушки, гавкать и совсем уже было занял предпоследнее место в иерархии, но тут же был выпизднут нахуй, то есть возвращён прежней хозяйке.