Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 20)
«Ну что, брат-степан, — сказал я ласково. — Дождь, да? Так это не дождь — это хуйня. Дождь будет с начала октября и до середины ноября. А потом, дорогой мой друг, будет снег. И будет он долго-долго, практически навсегда: ноябрь, потом декабрь, январь, февраль, март и ещё половина апреля. И мороз будет. Это в прошлом году максимум, то есть, минимум было минус двадцать. А в этом, как что-то мне подсказывает, будет сорок. И поводов повыть у тебя будет ещё очень-очень дохуя А пока, МОЛЧАТЬ, СУКА! Хотя ты и кобель».
Каковые убедительно произнесенные слова возымели на степана желаемое действие даже без всякого пинка по рылу.
Накладывая сегодня в миску скотине степану лапшу с куриным окорочком, задумался вот о чём.
Ведь его же, то есть того степана, которого я описываю, не существует. Нет, он есть сам по себе, но всё, что я могу о нём сообщить — это мои собственные мысли, которые я мысленно напихал ему в голову. А на самом деле степан этот так же прост и бессмыслен, как сломанный ещё в прошлом году колун, подаренный мне двумя мореходами.
То есть я сам его придумал.
Хуже того — даже себя самого я тоже придумал, ибо если кто-нибудь не поленится заехать в нашу деревню, он там вместо меня обнаружит сонное существо с гноящимися от где-то подхваченного конъюктивита глазами, которое ни разу не читало ни одной своей книжки и пора бы вообще-то ему сходить в баню.
И деревню эту я тоже для себя придумал: если соседу показать фотографию этой деревни, он скажет: «Во, бля! А это где?»
И так всегда и везде: разговариваешь с каким-нибудь человеком и опять же мысленно засовываешь ему в голову свои представления о прекрасном. И говоришь с ним так, как будто они там есть. А когда вдруг выясняется, что представлений этих там нет, никогда не было и никогда не будет, ну, тогда что: бить морду или, если человек интеллигентный, то вежливо послать друг друга нахуй.
Значит человека этого придумать не удалось.
Какие-нибудь умные люди наверняка давно додумали эту мысль до конца и изложили в популярной форме, но я книжек давно уже практически никаких не читаю.
Прочитал удивительную новость:
14:59
Житель Подмосковья расстрелял попугая соседки.
Подумал о том, что если бы я издавал газету в духе нынешних информационных поводов о жизни нашей деревни, то заголовки выглядели бы так:
14:23
Водонапорная башня опять не включена: жителям угрожает жажда и пандемия чесотки.
15:32
Мнение эксперта: гниющий урожай яблок способен вызвать нашествие гигантских червей.
16:01
Шершни-убийцы: можно ли спастись?
16:32
Первые жертвы собачьей лихорадки: собака степан чихает.
16:53
Прогнозы метеорологов неутешительны: зимой будет холодно.
Что-то увлекла меня эта идея (лишь бы не работать).
Дальнейшие разделы в этой газете должны быть такие:
Личный опыт: как я добыл дров на зиму.
Колонка поэта: Ода на смерть коня:
«Ты был конём, простым и незалежным, а я был русским с мутною душой…» (читать далее)
Фото дня: Портрет щеколды
Надо бы обобщить свой опыт интернет-оскорблений в назидание будущим поколениям.
В древние времена, когда большинство из вас в лучшем случае играло в денди с пластмассовым джойстиком, а в русскоговорящей части мировой сети все были друг с другом знакомы, я поначалу просто тупо гавкался с неприятелями, переходя порой на визгливый лай. Потом было очень стыдно.
Затем я обучился азам ледяной вежливости, которая в некоторых случаях гораздо эффективнее. «Вы» с заглавной буквы и так далее.
Потом я придумал такой метод: нужно написать неприятелю самое гнусное сообщение, которое только можно придумать, затем три раза вдохнуть и выдохнуть и нажать на кнопку кансел. Оно всегда доходило до адресата, уверяю вас.
Ещё потом я сообразил, что самым большим оскорблением для оскорбляющего является полное отсутствие реакции со стороны оскорбляемого. То есть он расстрелял два рожка, а с дуба даже жёлудь не рухнул. Это в физической жизни оскорбление требует физического же ответа. А тут чего: нолики да единицы. Электричество.
Ну и последний пока что метод — это просто не заметить, что кто-то там разрядил два рожка в твою сторону. Да хоть двести. Похуй.
Ну и закругляя тему оскорблений.
Есть такая легенда про смерть Брюса Ли (врут наверняка), что будто бы он на исторической своей родине однажды как-то невежливо поздоровался с тихим старичком и тот просто ткнул ему пальцем в грудь, а через два дня Брюс Ли помер.
Сюжет этот более подробно раскрыт в кинофильме всеми нами нежно любимого Квентина килбил-2.
Так вот. Если действительно очень уж хочется, аж сил никаких нету, кого-то насмерть оскорбить, то не нужно, подобно одному знаменитому повару, брызгать из брандспойта хуями и пиздами. Достаточно ткнуть пальцем в одну-две точки.
Как их найти? Извините, не могу объяснить, но я иногда умею.
Печальное же состоит в том, что лучше всех находить эти точки получается у самых нами любимых и близких людей, но это уже совсем другая тема.
В мемуарах режиссёра Соловьёва, которого многие нецензурно бранят, а я его очень люблю за кинофильм про чёрную розу-эмблему печали, есть хороший рассказ про то, как они однажды с ныне покойным Кайдановским, будучи в Питере сняли на гинекологическом конгрессе трёх молодых гинекологинь и пошли с ними пьянствовать в гостиницу Астория к Никите Михалкову.
Ну, сидят, выпивают, закусывают, барышни хихикают и млеют. И тут между делом Никита Сергеевич вдруг брякнул про то, что мол Меньшов снял очень хороший фильм «москва слезам не верит», который даже получил оскара.
«Это чудовищная картина», — сказал Кайдановский таким голосом, после которого сначала наступила тишина, а потом, как пишет режиссёр Соловьёв, поднялся чудовищный матерный гвалт.
В общем гинекологинь так никто и не выебал.
А мне этот фильм не то чтобы нравится, а как бы сказать. Симпатичен, наверное. Даже несмотря на слесаря гошу с грязными его сапогами и кошмарным выебоном.
Пересахаренная история, но там есть запах того времени: шикарная гэдэровская стенка и ещё более шикарная шестёрка со слегка стучащим мотором, раздвижная тахта, бони-эм из наушников, мельком показанная юная сиська, армянский профессор в кепке. Ну, и самое главное: «Будем дружить семьями!»
Это не самый любимый мой кинофильм, но и отвращения не вызывает.
Лет тому двенадцать назад произошла со мной до боли зубовной банальная история.
Ну, то есть, была у меня тогда дико, даже, не побоюсь этого слова, до опизденения любимая женщина и самый лучший друг, которого можно вообразить — не в нынешнем смысле друг, а тот, который больше чем родня: он меня и из милиции вытаскивал, и последнюю сигарету пополам, ну и всё такое. Такой, с большой буквы, Друг.
А тут хуяк!: в одну секунду ни женщины, ни друга. Человек современный, он бы пожал плечами: ну и что тут трагического? Но я же замшелый.
И вот в небольшом моём уютненьком внутреннем королевстве вместо плюшек, самовара, по пиесят и женщины только что из-под душа — ветер свищет и собаки воют.
Я тогда молодой ещё довольно был. Снаружи меня били не раз, а вот чтобы изнутри, да так внезапно — это тогда ещё было сильно больно.
Ну, чего делать: купил ящик водки для того, чтобы мысли в голове как-то остановить и на всякий свой мысленный вопрос отвечать: «Ы?» Перестал ходить на работу и передвигался по дому строго на четвереньках. Спал на полу голым. Просыпаясь иногда, нашаривал рядом с собой бутылку и наклонял её ко рту. Так я провёл неделю или может быть две — увы, со счётом времени были проблемы.
Почему я тогда не поймал белку и вообще до сих пор живой — это вопрос не ко мне.
Но потом ничего — всё помаленьку наладилось.
Женщину я через месяц реабилитировал: ну что с них взять, с этих баб? — они ж только пиздой своей думают.
А вот бывшего друга я проклял навсегда без права помилования. Потому что это было как если бы он выстрелил мне между лопаток, а я выжил.
Он приходил как-то мириться, но был безжалостно послан нахуй.
С тех пор прошло двенадцать лет с половиною (да, в феврале то дело было).
В позапрошлом, кажется, году приезжал в Питер томский профессор Валера, общий когда-то наш знакомый с этим бывшим другом, и насильно всучил мне бумажку с его лондонским телефоном. Но бумажку эту я тут же выкинул, потому что мне её было неприятно даже засовывать в карман.
Это не острая какая-то обида, типа как в килбиле — я про неё вспоминаю не то, чтобы не каждый день, а даже и не каждый год, но всё равно. Не забуду, не прощу. Я не злопамятный — я просто всё помню.
А тут, ворочаясь в своей келье и перебирая в памяти некоторые факты своей биографии (для дела нужно), наткнулся снова на эту историю.
Разархивировал её из головного мозга, просмотрел ещё один раз и вдруг как-то очень легко и из самой глубины своей души произнёс неканонический, наверное, текст: «Ну ладно, Серёга, хуй с тобой. Я тебе больше не судья».