Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 14)
А вот цифра, она бессмертна. Ничего с ней не сделается, если, конечно не ставить на компакт-диск чайник и не колоть винчестером орехи. Но даже и тогда её, эту цифру, можно оттуда вытащить.
И через много-много тысяч лет разумные и просвещённые тараканы, выкопав какую-нибудь хуйню из древнего города, если сильно постараются, смогут послушать владимирский централ.
Вспомнилось почему-то, что где-то в середине семидесятых прошлого века американцы захуячили в космос некий дурацкий аппарат без руля и без ветрил на третьей космической скорости. А им, американцам чего — им денег не жалко, всё равно они все деньги этого мира и печатают. Сколько надо, столько и напечатают. Хочешь триллион — на вот тебе триллион, только скажи сначала ку пятьсот двенадцать раз.
Но я впрочем не про обличение американского империализма.
У аппарата этого на борту был единственный груз: табличка из какого-то бессмертного сплава. На табличке этой были выгравированы голый мужик, голая баба, дважды-два-четыре, пифагоровы штаны и бином ньютона. В смысле, мы тоже кое чего кое в чём понимаем.
Никакой обратной связи с аппаратом предусмотрено не было.
И вот мне страшно интересно: а как он там сейчас? Если конечно не погиб в астероидном поясе, то уже наверняка миновал Плутон. А потом через тысячу лет всё равно ёбнется где-нибудь среди разумных мхов, если не сгорит. И разумные мхи поглядят на эту табличку и скажут: «Вобля! Это чо за хуёвина?»
Старушка возле магазина долго считала, шевеля губами, мелочь на трясущейся ладони. Было очевидно, что эта мелочь у неё последняя.
В конце концов она решительным шагом зашла в магазин и купила две упаковки киттикета.
Обнаружил ещё одну прискорбную нелогичность в русском языке: слова «католик» и «алкоголик» грамматически ничем не отличаются. Но при этом почему-то «католицизм» и «алкоголизм».
Тогда уж надо либо «католизм», либо «алкоголицизм».
Назрела реформа языка, точно назрела.
Просмотрел между делом опять же спижженую картину ОО-2 производства всё того же Фёдора Сергеича.
Как ни странно, ничуть не разочаровался, ибо ожидал уж совсем запредельного говна, а там всё ничего эдак, живенько. Скачут туда-сюда, прыг-скок, танчики.
Интерьеры все очень знакомые — из хафлайфа второго, дума третьего и квака четвёртого. Пар так и пышет. Практически родина.
Фёдор Сергеич опять же блеснул актёрским талантом перед самострелом.
Китаеобразные замедленные полёты наяву не впечатляют, но навевают.
Баба зачотная, особенно когда заиндевевши, но уже слегка оттаявши.
Ну и планета эта ихняя, в конце концов улетающая куда-то нахуй, чтоб не маячила перед глазами — тоже хорошо.
Фотография Славы
А почему бы администрации пресловутого супа не вспомнить опять про пригласительные коды для регистрации? А то заебали эти боты уже со своими смайликами.
Июнь
Жила-была у нас в деревне старушка. Тихая, никого не трогала, раз в две недели выползала к автолавке.
Потом у неё в Великих Луках убили сына и её забрала к себе дочка из Красноярска.
На место бабушки вселилась племянница её Любаня, у которой в Великих Луках убили мужа, после чего её выпизднули из квартиры. Любаня в деревне занималась самым древним ремеслом, то есть собирательством: грибы, ягоды. То, что собирала, обменивала на самогон. Иногда ездила на родину, то есть в Великие Луки.
Однажды вернулась оттуда с кавалером: двенадцать лет тюрьмы, из них два по два по мелочи и восемь строгого за слом кадыка собеседнику в Великих Луках. Тихий, скромный. Как-то мы с ним поговорили, так он даже употребил в разговоре слово «ницше». Я сам Ницше не уважаю, но всегда приятно, когда какой-нибудь человек знает о его существовании.
Прожили они неделю, после чего Любаня поехала в Великие Луки и там сгорела в какой-то избе после распития.
Кавалер её, потрясённый таким горем остался жить в её доме. Ловил карасей в пруду, копал грядки в огороде у соседей. Я, как интеллигент, навеки испорченный калиной красной, время от времени отсыпал ему сигарет и давал иногда двадцатку.
А когда я уехал по надобности в город Петербург, он вынул стекло из нашего окошка, вынес ноутбук, плёночный фотоаппарат (вот чего действительно жалко) и весь электроинструмент, типа пилы, рубанка и болгарки. И, что более всего меня поразило, спиздил трубку и табак. Ну и ушёл со всем этим добром в Великие Луки.
Что-то не так в городе Великие Луки, как мне кажется.
Да, и кстати сегодня в первый раз в жизни набрал телефон ноль-два, дабы милиция хоть раз исполнила таки не обычные свои функции по отъёму денег у населения, а то что записано в уставе, как-то: защитила бы конституциоонные права законопослушных граждан, которым я в данный момент являюсь.
Я разумеется, не надеюсь на возврат имущества — оно давно обменяно на десять бутылок самогона, но если просто махнуть рукой, как я обычно продпочитаю, то начнут лазить каждую неделю. Поэтому зло должно быть наказано.
Приехавшая из Невеля буквально через час милиция меня приятно потрясла своей интеллигентностью и компетентностью. Приятные молодые люди — один в форме, другой в гражданском. Очень вежливы, дружелюбны и профессиональны. Сняли даже отпечатки пальцев на выставленном стекле.
От испытанного уважения даже подписал им книжку, вообще последнюю. Приняли с радостью. Милиция, оказывается, тоже бывает разная.
Меня сегодня жена отругала по телефону за то, что я перекашиваю пространство.
Задумался.
А ведь действительно: прихожу, помню в комнату в общежитии, тихий, худенький с матрасиком. Там все сидят за чертёжными досками, чертят. Я тихо лежу в уголке, читаю братьев стругацких, инициатив никаких не выражаю. Через два месяца заходишь в ту же самую комнату, а там уже пьют одеколон и отстаивают в стаканах зубную пасту поморин.
Однажды, помню, пятикурсники, все уже тогда женатые, сжалившись надо мной, пустили меня пожить в свою комнату, тем более, что все они уже снимали квартиры. Через три месяца один пятикурсник зашёл посмотрнеть как там поживает его койка и обнаружил на ней голую бабу с подбитым глазом. На полу валялся заблёванный студент, имени которого никто не помнит.
«Уважаю», — сказал не лишённый юмора пятикурсник. А я тут не при чём, я вообще слушал через наушники пластинку Пола Маккартни.
Всякая комната, в которой я поселялся, через некоторое время становилась легендарной и пресловутой при том, что я ровно ничего там не делал. Но каким-то образом там заводилось блядство и алкоголизм, а иногда и самогоноварение.
Я не знаю, как это у меня получается. Я ведь действительно практически никогда ни в чём не участвую.
Меня тут попрекнули в том, что я не смотрю в глаза собеседника, когда с ним разговариваю.
И это чистая правда. Действительно не смотрю — у меня электроника внутре очень хрупкая. Насмотришься ещё там какой-нибудь хуйни.
В глаза я смотрю только тем, кого я намереваюсь выебать, и тем, кому готов дать в рыло.
Опять блядь истекает миграционная карточка. Надо пересекать границу.
В позапрошлый раз я ездил в Гомель, потом на автобусе до украинской границы, а там высаживают в коллектор для таджико-туркмено-узбеко-казахских гастарбайтеров. Родные все лица.
Когда гастарбайтеров набирается штук сорок, белорусский пограничник обводит их, то есть, нас вокруг пограничного столба, после чего каждому выдают свежую миграционную карту на три месяца. Пограничник, опять же, вежлив, ни разу не скажет «как же вы заебали, ёбаные чурки» и не просит ни копейки денег. Хотя мог бы, ибо группа гастарбайтеров ведёт себя именно как стадо баранов: они выделяют из себя старшего по возрасту, не обязательно самого умного, и потом послушно ходят туда, куда пошёл он. Я заебался заполнять за них эти самые карточки, потому что только казахи и узбеки умеют писать по-русски.
Так что ну ё нахуй. Съезжу я лучше в ближайший украинский город Чернигов, якобы на встречу с читателями, которых у меня там нет.
А что можно посмотреть в городе Чернигов за два с половиной часа, никто не знает?
К соседям приехали в гости два православных батюшки.
Мы с другим соседом пошли из любопытства на них поглазеть. Батюшки сидели распаренные после бани, попивали пивко. Но очень умеренно — по бутылке ноль тридцать три на лицо.
«Андрей, Андрей» — представились батюшки. «Дмитрий, Дмитрий» — представились мы.
Посидели немного, поговорили о том, о сём, о пятом и десятом. Никакой фофудьи — ни единого упоминания о
Один из Андреев рассказал про свою матушку (это так жена батюшки называется, вдруг кто не знает). Она по образованию энтомолог со специализацией на жесткокрылых, а если по-простому, то тараканах. И вот у них весь дом был заставлен банками с этими тараканами — бразильскими, гонконгскими, сенегальскими, ну и прочими.
Когда матушка в первый раз была на сносях, она однажды сказала задумчиво: «Или дети, или тараканы». Вздохнула, собрала все банки в сумку и куда-то унесла.
Поговорили, пошли по домам. По дороге сосед сказал злобно: «Ну и откуда у них деньги, чтобы в Америку ездить?»
«Да ты не знаешь, что ли? — ответил я. — Опиумом торгуют, опиумом. Для народа».