Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2009–2010) (страница 12)
Беседовал недавно с одной симпатичной барышней в городе москва.
Баню, говорит, хотим построить на участке. Девять на девять. Нарисовала план: вот тут бассейн, тут бильярдная, тут санузел, тут душ. Во втором этаже живёт персонал.
«А чем топить?» — задал я практический вопрос. «Газом, конечно».
Вспомнил свою баню три на три. Печка треснутая, потолок весь в саже. Когда растапливаешь, дымит страшно. В предбаннике ветер. Санузел в крапиве, до ближайшей бильярдной пятьсот километров. Но я это впрочем перетерплю, потому что в бильярд наигрался с майорами ещё в советской армии до полного к нему отвращения.
В общем так: и моя баня хорошая, и та баня тоже хорошая. Просто жанры разные.
Ещё раз, боюсь не в последний, про жизнь в деревне.
Есть два метода существования вне города: загородный дом и дом в деревне. В первом случае люди пытаются перетащить за город всё то, что у них есть в городской квартире: ванну, стиральную машину, посудомоечную, плазменную панель, интернет в двести килобит, тостер, шесть холодильников и голубой унитаз.
Второй случай — это просто дом в деревне: с дыркой в сортире, крапивой за забором, щавельным супом из огорода и водой из родника с лягушками.
Интересно, впрочем, другое. У тех людей, которые умеют без героизма жить по второму сценарию, есть, как мне кажется, одно важное преимущество: они не очень сильно страдают, когда их кормят пищей, согретой в микроволновой печи, или шашлыками из пластмассового ведёрка, изжаренными на закупленных в гипермаркете углях.
Вот и ещё один государственный человек убился на вертолёте во время охоты в заповеднике.
А старухи всё падали и падали.
Я без злорадства, упаси Господи, но совсем что-то гнилое стало наше королевство.
Когда мне случается попасть на васильевский остров, я непременно иду в чебуречную на шестой линии. За те десять лет, которые я прожил в Петербурге в ней не изменилось ровно ничего: всё та же недовольная тётушка за кассой, те же самые влажные чебуреки и те же самые посетители. Старожилы говорят, что в точности так же там было и пятьдесят лет назад и, может быть, даже двести.
Там я заказываю два чебурека, сто грамм синопской и стакан томатного сока.
Когда я уезжаю из города Петербург в деревню с Витебского вокзала, я обязательно покупаю два блина в блинном киоске и после этого захожу в рюмочную «за бетонным забором». Там, опять же, всё неизменно: крепко клюкнувшая продавщица за стойкой и роняющая стулья уборщица, которая притворяется, что будто бы протирает пол шваброй.
Там я заказываю бутерброд с сёмгой, сто грамм водки Санкт-Петербург, потому что синопской у них не бывает и полстакана томатного сока.
Когда я приезжаю в город Невель, я первым делом иду на базарную площадь и покупаю там у узбеков самсу с картошкой и банку пива-балтика. И только потом иду уже по своим делам.
Говорят, что малым детям ритуалы помогают как-то систематизировать незнакомое пока ещё пространство. А вот мне, пожилому уже весьма человеку, который это пространство истоптал вдоль и поперёк, нахуя это нужно?
Нет ответа.
Чем меньше лошадиных сил — тем лучше проходимость.
В автомобиле ламборгини (да-да именно так произносится — албанский выучили, теперь учите итальянский) ездить можно только по специально уложенному асфальту. Я видел однажды грозно рычащую в пробке на Большой Пушкарской малиновую феррари: она выглядела так же нелепо, как, допустим, Ксения собчак, голосующая на проспекте просвещения, чтобы за пятьсот рублей отсосать у проезжего водителя.
Джип — уже лучше. Но как гласит народная мудрость, чем мощнее мотор, тем дальше ехать трактору.
Далее идут чудеса немецко-французско-японско-корейского автопрома из доступной ценовой категории. Ездят быстро, жрут мало, но чуть глубже колея — уже царапается брюхо и проскальзывают колёса.
Про пятёрки-шестёрки-девятки гуманно промолчим, хотя древняя разъёбаная нива иной раз может приятно удивить.
Лошадь пройдёт там где никто из вышеозначенных не пройдёт. Но ей всё равно нужна хоть какая-то дорога.
Велосипед проедет там, где не проедет лошадь, но ему тоже нужна относительно ровная поверхность. Есть конечно юные велосипедные прыгуны по скалам, но половина из них уже убилась, а вторая половина тоже неизбежно убьётся.
И только на ногах и руках можно взобраться на гору Эверест или дойти до Южного Полюса, когда уже сдохли все собаки.
Разумный человек, конечно, спросит: а хули я там забыл на этом сраном полюсе?
Ну, тогда ламборгини. Или, если бюджет не позволяет, то лансер.
Сёмас замечателен: волосы, усы и бороды[4].
Попробовал себя в роли сельского калымщика: привезли с соседом на коню пару возов дров мне и три, как выражается сосед, жардины для соседской бабушки.
Бабушка, как это принято, вынесла нам две сардельки и по стопке чистого спирта.
В далёкой моей навсегда ушедшей молодости я, бывало, иногда выпивал чистый спирт — ощущение было как от стакана проглоченных гвоздей, но через некоторое время можно было отдышаться.
А сейчас уже всё — нет того куража. Так что попросил ещё одну стопку и разбавил напополам.
Годы, годы.
А вот ещё один случай параллельности:
вот это:
(специально перевёл в ч-б, чтобы параллельность была очевиднее)
и вот это[5].
Я вовсе не собираюсь меряться хуями с Сёмасом — в данном конкретном случае он у него намного-намного длиннее.
Но я опять же про своё: как же всё-таки по-разному разные люди видят одно и то же событие.
Всем людям хорошо известно, что всякий человек, осуждающий педерастию, сам является латентным педерастом.
Из чего, казалось бы, следует, что всякий человек, осуждающий педофилию… Но нет, из этого вовсе ничего не следует.
Ещё одно положительное обстоятельство деревенской жизни состоит в том, что коммунальные услуги находятся очень неподалёку.
В городе оно как: вот открыл ты кран, а оттуда одно шипение и две капли воды. Кому звонить, куда? Где этот горводоканал и какой у него теперь номер — это известно одному лишь губернатору Матвиенко, номера которой никто не знает, кроме особо приближённых лиц. И, даже если дозвонишься, то когда приедут — через три дня или пять?
А тут вот захотелось тебе полить огород, а из крана то же самое шипение. Ну и хули — пошёл к соседу, и если он дома и не уехал в Луки, то он пойдёт и включит башню. А если уехал, то сам пойдёшь и включишь. Чего, я кнопку эту что ли не знаю?
Можно было бы и без соседа обойтись, но он тогда обидится: он этой башней всё ж таки заведующий — двести рублей в месяц за неё из колхоза получает.
Когда-то очень давно в Алма-Атинском педагогическом институте иностранных языков я изучал чистейший и благороднейший бибиси инглиш.
Каким-нибудь людям из стерлитамака, которые по капризу судьбы оказались внутри третьего транспортного кольца города Москва, небось мерещится, что преподаватели мои скакали на работу на ишаках и жевали во время лекций курдючное сало, но я вынужден их разочаровать: в результате некоторых печальных происшествий прошлого века почти все они были коренными ленинградцами
Кстати сказать, роль товарища Сталина в деле подъёма культуры в районах тогда ещё неподнятой целины до сих пор совершенно не раскрыта.
Отцу моему и сестре его, например, преподавал арифметику в сельской школе в деревне Вишнёвка математик с мировым именем, не помню как фамилия. В убогом нашем городе Целиноград ходили по улицам люди в таких страшных очках, которых уже не носит даже вдова покойного академика Сахарова.
Но я, впрочем, как всегда, не об этом, а о том, куда подевался мой так тщательно выученный английский язык.
А в жопу он подевался. Стоило мне только поработать пару лет в американской конторе кей-пи-эм-жы, так сразу бибиси инглишу и пиздец. Изер-низер вместо айза-найза, гоча, васап. Буква эр откуда-то появилась в слове бикоз и потом лет через десять один пьяный швед чуть мне морду не набил возле станции метро Слюссен в городе стокгольме, потому что принял за американца.
И сейчас та же беда. Ябать, пязда, тые (вместо те), на коню. Малец, матка. Очень сильно прилипчивый вариант русского языка.
Когда-то в девяносто третьем году я пришёл на собеседование к главному менеджеру алмаатинского отделения компании KPMG (это я для солидности написал английскими буквами, потому что очень тогда волновался). Контора эта тогда входила в биг сикс аудиторских компаний нашей вселенной, потом их стало биг файв, а сейчас не знаю чего там от них осталось.
Так вот этот самый главный менеджер Хью Оразко (я тогда ещё не знал, что внутри конторы русскоязычные работники зовут его не иначе как «Пидоразко»), задал мне пронзительный вопрос: «What do you know about securities?»
А я чего знал про секьюритиз в девяносто третьем году? Да ничего я не знал и сейчас ничего знать не хочу.
Однако же, жрать-то хотелось. Я незадолго до того нехуёво наварился на строительстве унитазной фабрики в Джамбульской области на деньги чеченских магнатов — долларов, кажется, на двести, но они куда-то стремительно исчезли, так что к моменту собеседования я ничего не жрал уже дня два.
И тогда в приступе вдохновения рассказал я ему про давилонскую баржу из третьего тома Николая Носова. Ну и был мгновенно принят на работу. Занял под это дело у кого-то тысячу тенге и купил десяток яиц и бутылку водки.