Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2007–2008) (страница 29)
Идёт сразу ко мне. «Это вы писатель», — спрашивает. «Я!», — отвечаю, ни секунды не сомневаясь. В таких случаях рефлексия губительна. «Вы тут книжку предлагали, можно?» «Вам можно всё» — я хамею моментально, это хорошо знают все родные мои и близкие. «А подпишете?» Подписал. Прочитала, жарко зарделась: «Ну вы сразу комплименты!» «Девушка! — сказал я по-писательски строго. — Я не делаю комплиментов. Я пишу только о том, что вижу».
Ушла. Я опять пошёл в нерабочий тамбур покурить. Тут пришёл российский, то есть наверное белорусский, пограничник с унылыми усами. Вставил мой паспорт в отверстие на животе, прочитал обо мне всё то, что я, если повезёт, узнаю только на Страшном Суде, ничуть не удивился, шлёпнул в мой паспорт неразборчивую надпись красными чернилами и ушёл навсегда, так и не поздоровавшись и не попрощавшись.
Я снова дома.
Это Миня Бару.
Вот за что я и люблю свой фотоаппарат: он старый, больной, промахивается всё время заржавелым своим автофокусом, шумит страшно ни разу не протёртой своей матрицей, но иногда вдруг выдаёт именно ту картинку, которую должен. То есть ту, которая не обязана быть Хорошей Фотографией, а обязана совпасть с той картинкой, которая и так уже есть в моей голове.
Неожиданно для себя попал в город Минск. Там перецепляли наш вагон из Киева и стоянка получилась аж на два часа, так что я вышел немного прогуляться. Недалеко, конечно — туда-сюда по улице Кiрава.
Практически немедленно пришлось выкинуть из головы две легенды: о том, что Минск — необычайно чистый город, и что Батька будто бы изгнал из Белоруссии макдональц.
Но впрочем о том, что не всё ладно в царстве Лукашенки, я догадался ещё летом, когда купил однажды в автолавке упаковку белорусских спичек — из них зажигалась хорошо, если каждая десятая. С тех пор покупаю липецкие.
А так вообще город мне понравился: роскошный сталинский ампир с солдатами со штыками на привокзальной площади, медная пионерка с какой-то хуйнёй в руках и натёртой до блеска левой ногой, возвращающиеся с ночной смены бляди и удивительное для понедельничного утра отсутствие автомобилей. Хотя, возможно, было просто ещё слишком рано.
Неприятное: пиво продают с восьми утра. А не очень-то и хотелось.
Ещё на остановке в Минске к нашему вагону подошла соседняя проводница: «Мужчины тут есть?» — спросила. Я оглянулся вокруг — мужчин, кроме меня, не было. «Что там у вас?» — спрашиваю. «Да вот площадка между вагонами не поднимается, а нас сейчас будут перецеплять».
Ну пошли в её вагон, даёт она мне какой-то ржавый топор, я повертел его в руках. «Кочерга есть?» — спрашиваю. Принесла кочергу. Я ебанул по такой особой штуке сбоку (руки-то помнят), поднял площадку.
«Ой, — говорит проводница, — как вы ловко!»
Ага, ловко. Нас однажды с напарником моим Волохой после отбытия наказания за пьянство в рейсе назначили командовать вагоном номер тринадцать дополнительного летнего поезда Алма-Ата-Красноярск, составленного из списанных вагонов. Так там женщины ходили в сортир исключительно парами: одна исправляла внутри свои нужды, а другая в это время держала дверь, чтобы она не ебанулась внутрь и не убила её товарку нахуй. Потом они менялись местами.
Мы на каждой остановке выносили эту дверь на соседние рельсы и пиздили её изо всех сил кочергой, потом ставили обратно. Дверь стояла минут двадцать, а потом опять падала внутрь. Всегда внутрь, хоть бы раз, сволочь, выпала наружу.
Из чего совершенно очевидно следует, что вокруг Москвы нужно строить не четвёртое транспортное кольцо, а Охуеть Какой Большой Адронный Коллайдер. Денег на это уйдёт в два раза меньше, а результат будет не в пример лучше.
Ведь когда он раскрутится на полную мощность, город Москва наконец превратится в самый настоящий Небесный Град Иерусалим и поплывёт, поплывёт прочь от нас в расчищеном аэропланами небе туда, где нет уже никаких колец: ни бульварного, ни садового, ни всевластья, ни нибелунгов, ни колец юпитера.
И мы будем стоять внизу, задрав головы, и в последний раз завидовать счастливым москвичам. А потом вернёмся обратно в неказистые свои избы и нажрёмся от горя кислой водкой как свиньи: нас-то эти блядские москвичи на Небо с собой не взяли!
Ну, а если этот коллайдер сработает как-то не так, то никому не будет за это стыдно, потому что этого уже решительно никто не заметит.
Им нахуй не нужна твоя любовь. Это тебе нужна твоя любовь к ним.
А вот собака Степан.
Завидев выходящего на крыльцо меня, собака Степан обсирается от счастья, даже если я вышел без ливерной колбасы в руках.
«А ну пресмыкайся!» — говорю я ему грозно. Пресмыкается: ползает по земле и лижет ботинки. «Ну и чмо же ты, Степан!» — говорю я с неудовольствием. Степан чувствует неудовольствие, понимает, что сделал что-то не так, заглядывает в глаза, восторженно дышит, потеет языком.
В то время, когда я не выхожу на крыльцо, собака Степан роет под сараем подземный ход. Метра два уже выкопал, перегрыз там доски, вытащил наружу, теперь копает дальше.
Мечтает о тех временах, когда эта гнида (то есть я) больше уже никогда не будет его унижать.
Впрочем, когда я спускаю его с поводка, он всегда возвращается: жрать-то хочется.
Замечательное рассуждение про интеллигенцию {с. н.}. Очень мне понравился термин «простецы». По-настоящиему интеллигентный человек никогда не скажет некрасивое слово «быдло». А слово «простец» — оно даже в некотором роде уважительное. Простой — это ведь значит цельный, то есть, крепкий, всё ему нипочём.
А вообще всё верно. Ну учёные — да шут с ними, с учёными, пусть про них министр Фурсенко думает. А вот интеллигенция, настоящая интеллигенция — где она? Нету, вышла вся. Кто поумнее да пободрее — те все давно уехали. А те, кто остались — на них же больно смотреть — сидят всё в тех же кухнях и ругают теми же словами всё тот же самый кровавый режим.
Редко-редко вынесет случайный обрывок былой могучей прослойки из кухни на какой-нибудь марш несогласных. И несогласные помоложе, лимоновцы там или каспаровцы, не успеют даже рот разинуть, мол, это что ещё за чучело? а уж хрустнули пластмассовые очки под железной милицейской пятой, свалился на землю фетровый берет — и поминай как звали.
А ведь какая была силища! Пусть мало кто из них выходил на Красную площадь в знак протеста, но тихими героями были все. Один по восемь часов пил на работе чай, чтобы не помогать ненавистному режиму, другой не закрывал кран в ванной, чтобы у ненавистного режима осталось поменьше воды, третий набивал на машинке одним пальцем архипелаг гулаг, четвёртый слушал под одеялом немецкую волну, и так год за годом и день за днём.
И, наконец, настал день и все они вышли на улицу, и увидели, что они не одиноки, и пошли на площади. И там, глядя в неподкупные глаза Анатолия Собчака, Гавриила Попова и Бориса Ельцина, взялись за руки и стали раскачиваться из стороны в сторону. Вот тут-то и закачался отовсюду подгрызенный и подпиленный колосс. Поскрипел-поскрипел, да и рухнул, подняв огромную тучу пыли.
А когда пыль немного осела, то оказалось, что не осталось уже ничего: ни НИИ, ни КБ, ни СКБ. Лишь носит сквозняк по пустым коридорам листы из чьих-то диссертаций с рубчатыми отпечатками тяжёлых ботинок, да звенят под ногами стрелянные гильзы.
«Можно ли ещё возродить интеллигенцию в той стране?» — спросит уже в наше время один соратник по тогдашней борьбе другого соратника. «Нет, — честно и печально ответит тот. — Поздно. Связь времён прервалась». Они замолчат и снова будут задумчиво смотреть на садящееся в океан солнце.
И ведь действительно — интеллигенция вырастает не за годы или десятилетия, а за поколения, да и то, если есть достойные примеры. А где они, эти примеры? Кто тут у нас настоящий интеллигент? Никита, что ли Михалков? Да он, поди, и Чехова-то не читал.
Кто научит нас так помочь гостю надеть пальто, чтобы он не подумал, что мы ебанулись? Кто покажет, какой из этих ложек кушают ростбиф? Кто заставит правильно сморкаться на людях, в конце концов? Ведь нас, как ни учи, а всё получается то в штору, то на тротуар.
И сколько лет нужно шарикову, чтобы научиться держать вилку в левой руке, а ножик в правой? Я вот тридцать лет уже учусь-учусь, а всё без толку: поковыряю, бывало, левой рукой, поковыряю — да и брошу этот поганый ножик. А то эдак и голодным останешься.
А вот ещё расскажите мне, пожалуйста, что такое «состоявшийся человек».
Ну, вот он состоялся. Это законченное действие. То есть совершённое (вот тут-то как раз очень важна буква ё). А дальше чего делает?
Пулковская обсерватория, в которой я почему-то до сих пор не бывал, очень похожа на планету Татуин (если кто-нибудь знает, что это такое).
Мне там страшно понравилось.
Вот тут ещё и тут {нет фото}.
Отпраздновали вчера.
Пора в деревню.
Витебский вокзал города Петербурга — это такой совмещённый аналог Казанского и Киевского вокзалов города Москвы.
Остальные вокзалы в Петербурге очень скучные. Московский, скажем, — ну что в нём интересного? Ездят с него в основном артисты телевизионных сериалов туда-сюда, туда-сюда, заебали уже. Ну и офисные работники, конечно. Все офисные работники в Москве родом из Петербурга, это давно установленный факт. Возят стареньким своим родителям свежие овощи из гастронома Ашан.