Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2007–2008) (страница 31)
Набрал взяток, купил квартиру получше. Избрался в городское собрание в комитет по строительству.
Вступил в правильную партию, стал заведовать выдачей земельных участков, был строг, но справедлив, набрал ещё немного взяток и переехал в столицу.
Поселился там в квартире из четырёх этажей, купил шесть нефтяных вышек, небольшой сталелитейный завод и стал заседать в государственном парламенте.
Женился на женском ансамбле, исполнявшем популярные песни. Два раза целовался с Президентом, но без любви.
Однажды на своей восьмипалубной яхте, где-то между Барбадосом и Бермудами, открыл окошко иллюминатора и попытался выброситься за борт, но не пролез, потому что очень хорошо питался. Матросы вынули обратно.
От судьбы, от неё никуда не уйдёшь, даже если очень сильно хочется.
у буфетчика литературного ресторан «Вена»
— Скажите, пожалуйста, что пьют русские писатели?
— Русские писатели пьют преимущественно очищенную, но не брезгуют и пивом, которое спрашивают всегда бокалами. Когда средства позволяют русские писатели охотно требуют и коньяку, предпочитая хорошим, но дорогим маркам плохие, но зато дешевые. Вина русские писатели пьют редко, — только когда их угощают, — что же касается ликеров то склонности к ним не чувствуют предпочитая повторить коньяк, чем перейти на ликер.
В отношении закуски русские писатели требуют преимущественно той закуски, которой за наименьшую цену полагается наибольшее количество. Многие пьют совершенно не закусывая или совершают обряд ерша заключающийся в том, что каждую рюмочку водки заглатывают глотком пива. Минеральную воду русские писатели не пьют, но квасу требуют и притом со льдом.
— А как пьют русские писатели?
— В кредит-с, хотя некоторые пьют и на наличные или в рассрочку платежа. Иногда русские писатели оставляют заложника и затем его выкупают. В отношении, так-сказать, емкости русские писатели идут непосредственно за купцами, причем и рюмки среднего размера — поменее купеческого и поболее общегражданского — называют у нас писательскими. Некоторые русские писатели пьют до положения риз, но большая часть русских писателей отличается хорошей закалкой и ума не пропивают. Напишись, русские писатели или целуются, или ругаются, а некоторые произносят речи на тему об искусстве или рассказывают про авансы, которые они получили и пропили, или собираются получить и пропить. Замечено, между прочим, что суммы этих авансов русские писатели по большей части значительно преувеличивают.
В «Капернауме»
— Скажите, пожалуйста, что и как пьют русские писатели?
— Водку-с. Закуску спрашивают мало. Бывают, которые начинают прямо с пива.
— А вина?
— Не уважют-с. Старые писатели — те действительно, требовали винца и толк понимали, а у нынешних кроме водки никакой продукт не идет.
— И много пьют?
— Пьют зло-с. Злее писателя один только мастеровой пьет-с.
У Федорова
— Русский писатель больше у стойки пьет, а на закуску выбирает бутерброд из пятачковых. Некоторые беллетристы припускают в водку пиконцу. Репортеры — те всегда требуют, чтобы пирожки были как огонь горячие, потому что они с морозу и на ходу. Когда писатели с актерами соединяются, мы их за круглый стол сажаем, а то уж очень руками размахивают.
Нет, не увидят мои односельчане передачу, где я сижу, закинув ногу на ногу: башню телевизионную в Новосокольниках сломали нахуй, то есть улучшают. Ещё полгода будут улучшать. Так что не видать мне два куба вагонки от колхозного правления в Опухликах и колун опять спиздят.
Вот ведь заебали: улучшают всё и улучшают. Расширяют бесконечно дороги, меняют провода, из-за чего нет электричества, трубы — значит нет воды, строят новую развязку — значит пробка, укладывают новые рельсы — значит поезда не ходят.
В городе Петербурге в шестой уже раз меняют совершенно новую тротуарную плитку, вокруг города всё строят и строят кольцевую дорогу, безнадёжную и бессмысленную, как кольцо Мёбиуса. Ни дойти никуда, ни проехать: все ругаются матом и трамваи выстраиваются равнодушной чредой — в них всё равно давно уже никто не ездит, они исполняют чисто ландшафтные функции. Разве что на проспекте просвещения ещё пока ездят — но и это до очередной смены рельсов. Дайте ж вы нам наконец пройти по всему этому прекрасному, проехать, умыть, в конце концов, морду. Нет, не дадут — снова всё выкорчевали, раздобали отбойными своими молотками и ушли на обед.
И ладно бы хоть была надежда на то, что правнуки наши будут ездить куда захотят по ровным дорогам, блестящим рельсам и летать в серебристых аэропланах в безоблачном небе, да хуй там. Не то что правнуки, а даже и нынешние потомки увидят всё тоже самое: уснувший шведский бульдозер, вялых гастарбайтеров и картинку на заборе про то, как всё будет заебись, когда всё это счастливо завершится.
Где ж, блядь, обещанный кризис — может у них деньги, наконец, когда-нибудь кончатся.
А вот стихи.
Люди, которые их сочиняют. утверждают, что стихи есть более возвышенная материя, нежели проза.
А я так думаю, что стишок может сочинить любой идиот и никто не сможет ему доказать, что это не стишок. Я и сам сочинял стишки, говно вопрос — главное, чтобы было складно, а если не складно, то ещё даже лучше получается.
Но вот что интересно: один поэт сочинял-сочинял всю жизнь стишки, потом написал два тома не в рифму, прогнали его из союза писателей, потом другой поэт написал его биографию на тысячу страниц тоже не в рифму, но был оценен современниками.
Казалось бы, должно быть наоборот: писал-писал какую-то хуйню, вроде повестей белкина или капитанской дочки, а потом дозрел наконец до ямбов, хореев и амфибрахиев.
Так нет же, не получается почему-то.
А чего все смеются над Путиным, который поцеловал лошадь? Ну лошадь и лошадь, не хорёк же.
Вот если бы он лягушку поцеловал, посмотрел бы я, как все потом бы посмеялись.
А это наша пресловутая автолавка. Припёрлась на два часа раньше, чем положено и сердится: чего это никто не покупает у ней комбикорм, пряники и постное масло.
В связи с последней книжкой Виктора Олеговича Пелевина почему-то вспомнилось мне происшествие из прошлого — лет пять назад или около того.
Пришло мне тогда по почте письмо откуда-то из Американских Штатов, но по-русски, Мол, уважаемый Дмитрий, мы тут (то есть в России, конечно) собираемся снимать кинофильм по роману дженерейшн пи, уже и актёров нашли, но сценарий нам как-то не очень нравится. Не могли бы вы этот сценарий как-то слегка улучшить и дополнить?
И в приложении два файла: в одном общее описание фильма (в главных ролях Константин Хабенский и Мила Йовович, сценарий Шендеровича), во втором сам сценарий.
Я не стал читать сценарий и, как всегда, подозревая наёбку, ответил вежливо в том смысле, что вы наверное ошиблись адресом и вам следует обратиться непосредственно к Виктору Олеговичу.
На что мне вскоре пришёл грустный ответ о том, что Виктору Олеговичу это всё нахуй не интересно, и может быть Вы таки посмотрите? Я, конечно, обиделся, что вот, видите ли Виктору Олеговичу это не интересно, а мне с какого-то хуя должно быть интересно, но сценарий прочёл почти весь, за вычетом десяти, может быть, или двенадцати страниц, которые не осилил.
Это был, безусловно, Шендерович: никто, кроме него, не сумел бы сделать из довольно политически вялого произведения документ такой беспощадной и обличительной силы в отношении существующего на тот момент (да, наверное, и сейчас) режима.
Я немедленно почувствовал себя последним говном и написал письмо про то, что сделать это ещё лучше невозможно и нужно переписывать всё с самого начала. Ответ на это моё сообщение пришёл где-то через год. Там было написано, что проект этот счастливо накрылся пиздой.
К чему это я? А совершенно ни к чему. Так просто, вспомнилось.
А про 5П я чего могу сказать?
Я не поклонник, но вполне благодарный читатель Виктора Олеговича, хотя у культурных людей это не принято, но мне можно, я же крестьянин.
Поэтому я ничего не скажу.
Я не лучше всех, но лучше многих знаю, как вежливы, настойчивы и убедительны бывают издатели в предверии какой-нибудь книжной ярмарки или грядущего финансового кризиса.
А мы тут тихо и мирно живём в своей деревне вдвоём с юным Дмитрием Дмитриевичем.
После перевода часов внезапно образовались долгие осенние вечера. Мальчик кормит печку щепками и категорически не желает надевать носки. Он со младенчества предпочитает ходить босиком, а если ещё и с голой жопой — так это вообще праздник.
Я лениво конопачу оконные рамы ватой — впереди ещё целая псковская зима.
Собака-степан вывернулась из ошейника и целые сутки гордо реяла по окрестностям, пугая соседских кур, но в конце-концов приползла на карачках и в очередной раз выменяла свободу на кусок ливерной колбасы, довольно таки небольшой.
Вчера часов после десяти родственники вдруг начали поздравлять меня сообщениями по телефону с далёкой моей родины. Меня там, оказывается, показали по телевиденью. «Ты теперь знаменитость, наверное» — пишут. Я не стал их разочаровывать и рассказывать, какая это, на самом деле, хуйня. Пусть порадуются.
В Казахстане вообще очень серьёзно относятся к телевиденью, особенно к московскому — у самих-то сроду ничего не происходит. Был вроде бы какой-то беглый в Лондон премьер-министр, но его уже даже никто не помнит, как фамилия — чай не Березовский. Правозащитные организации зевают от этой вегетарьяннейшей из деспотий и даже самая пламенная Валерия Ильинишна вряд ли сумела бы найти во всём этом антидемократическом государстве повод для хотя бы пятиминутной гневной речи.