Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2007–2008) (страница 33)
Или вот художник Кулик, который сам по себе произведение искусства. Ходит он по улицам без охраны и бронированного сейфа с инертным газом. А как упадёт ему на голову кирпич или пырнёт его ножиком проголодавшийся от строительного кризиса гастарбайтер?
Никому нет дела, всем насрать.
В деревне сегодня Михайлов день. Все закупили в автолавке в два раза больше продуктов, чем обычно.
Если рассказать жителям нашей деревни про тот повод, по которому празднуется этот праздник, то есть Собор (а по-простому военное совещание) Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных: Архангелов Гавриила, Рафаила, Уриила, Селафиила, Иегудиила, Варахиила и Иеремиила, они посмотрят на тебя как на идиота. Михайлов день — он и есть Михайлов день. Салатов ещё со вчера нарезали.
Ну вот и славно: до остального мира с бедами его, печалями, кризисами, пиратами, сбежавшим с космической станции пауком и прочей хуетой теперь можно добраться только на тракторе.
Днём погасло электричество. Я вынул из комода свечи, чтобы долгим вечером читать что-нибудь душеспасительное, но его через час снова включили. Придётся, значит, сейчас мыть посуду: я ещё с утра накипятил для этой цели ведро воды. Теперь уж наверное остыло.
Прокопал во дворе тропинки к важным стратегическим объектам, как-то: воротам, дровнику, сортиру и Степану.
Хорошо.
Собирался с утра поехать в Невель, но утром было как-то очень зябко, хотя и протопил с вечера печку. Проверил термометр на крыльце — аж целых минус четыре. И ветер. Какой там Невель.
Перевёл будильник на семь-сорок. Отвратительное число, всю жизнь меня преследует. Я даже в Петербург из Казахстана улетал навсегда самолётом в семь-сорок.
Выглянул из двери: стоят старухи, ждут. Вторую уж неделю автолавки не было, у всех пряники кончились и леденцы с подушечками.
Утренняя автолавка чем удобная — она останавливается прямо на углу нашего огорода. Оно хоть и далеко, без шапки хуй дойдёшь, но зато с крыльца видно.
Сварил себе кофию, мерзавцу из будки овсянки, выглянул: всё еще стоят. Потом ещё раз выглянул — разошлись, автолавка так и не приехала, кризис.
Выпил кофию, лёг опять спать: вчера сидел зачем-то до четырёх ночи, роман, кажется, писал на триста страниц.
Проснулся: в двери тарабанят. Вот же блядь! Деревня называется. Пойдём, говорят, водку пить.
Автолавки нету, а водки зато дохуя, на коню за ней съездили. В деревне зимой водку пить легко и приятно: с утра выпил — вот уже и вечер. Не успеешь оглянуться, а уже лампочка сияет над тобой под треснутым потолком в невельском стационаре. Так что ну его нахуй. Еле отбрехался тем, что кончились сигареты.
Надел вторые штаны, нашёл в сенях измазанные герметической пеной рукавицы, застегнул под горло куртку и ушёл в сельпо.
Впрочем длинно получается, день оказался долгий.
С утра допишу, если допишу.
Декабрь
Что-то такое было у бр. Стругацких в произведении Град Обреченный — там у полицейских изъяли пистолеты, чтобы их не отобрали гангстеры.
Впрочем, Эксперимент — это Эксперимент и нехуй тут думать.
А вот объясните мне кто-нибудь умный.
Вот эти бесконечные боты, которые пишут «хм» или «приятно читать такие познавательные тексты» — они зачем? В смысле, в чём их сверхзадача?
Я понимаю, когда зовут посмотреть на пизду с троянским конём внутри или какой-то автор, Ермолов что ли, заебал уже, под разными личинами заманивает прочитать своё произведение. Тут ясно: они чего-то хотят.
А эти чего хотят? Ну ладно, я поверил бы, что это какие-то Добрые Боты, которые ходят по малолюдным журналам и делают приятное хозяевам, чтобы те думали, будто бы их кто-то читает. Но нет — у меня есть пара малолюдных журналов, так хоть бы одна кибернетическая сволочь туда зашла: ломятся все туда, где и так народу не продохнуть.
Не понимаю.
Я так думаю, что не всякому человеку случалось просыпаться на лавке в невельском вокзале. А я вот сегодня проснулся и долго и тупо смотрел в высокий его лепной потолок.
За те краткие двадцать минут, на которые мне удалось заснуть, привиделись мне все те люди, которых я знал в прошлом, узнаю в будущем и знаю прямо сейчас. И все они были друг другу враждебны.
Действительность за пределами сна, впрочем, была довольно мирная: сосед мой по противоположной скамейке деловито стучал плошками и мисками и даже сладострастно отхлёбывал кипяток из аллюминиевой кружки. Поезда все прошли и следующие будут только следующей ночью. Ночные работницы вокзала, как-то: поломойщица и заведующая багажным отделением шопотом обсуждали моё появление в жизни этого вокзала.
Но я не стал ничего этого слушать: застегнул под подбородком одну молнию, потом другую, нахлобочил на голову капюшон и ушёл в дождь. На всякий случай нужно запомнить, но лучше бы, чтобы не пригодилось.
Только выйдя на привокзальную площадь и свернув налево за угол, я сообразил, что уже однажды бывал в городе Гомель и даже, увлёкшись покупкой сметанных булочек, за малым делом не опоздал на поезд.
В этот раз времени у меня было побольше, так что прошёлся туда-сюда по улицам Победы и Ленина. Очень чисто. Бросить окурок на тротуар может разве что какой-нибудь педофил. От одного перекрёстка до другого — три машины, если считать с обеих сторон улицы.
Обнаружил множество магазинов со знаменитой на весь мир белорусской обувью, огромное количество мокрых и серых цыганских женщин, которые все просили у меня закурить, но я никому не дал, и ни одного, вообще ни одного места, где можно что-нибудь съесть.
Купил в конце концов оксюморон, то есть, чебурек по-белорусски. Чебурек по-белорусски очень сильно солёный и чем-то слегка подванивает, но, как показала дальнейшая жизнь, вполне безопасный.
А вообще Гомель напомнил мне город моего детства таким, каким он был до тех пор, пока в него не перенесли столицу: посмотреть особенно не на что, но на то, что есть, смотреть не противно.
Да! Забыл сообщить важное сведение.
Водка, которая не для выебона, а просто так водка, в городе Гомель стоит вся одинаково: 6660 тамошних рублей.
Ну всё, теперь печки протопились и можно ложиться спать.
Это городским жителям чудится, что можно растопить печку и заснуть, а действительность — она другая. Я уж чем себя только не развлекал: и два сообщения отправил в живой журнал, и просмотрел кинофильм режиссёра Балабанова Морфий, спижженый, естественно, из интернета.
Кинофильм, кстати, хуёвый, при всей моей любви к брату-1 и брату-2 и уж тем более к грузу-200. Булгаков и Вертинский — это очень разная поебень и объединять их, как мне кажется, не нужно. Очень жаль, что во всём протяжении кинофильма так и не выебали внятно Ингебору Дапкунайте, Сиськи сиськами, но хотелось бы большего.
Последние двадцать секунд хороши, но не спасают.
Читать Тарантину. Беззаботность — вот что нас выручит.
Лицо его было испуганно.
— Братцы, а где же солнышко? — спросил он, с недоумением озираясь вокруг.
— Ты, Незнайка, какой-то осел! — ответил с насмешкой Знайка. — Ну какое тут солнышко, когда мы на Луне или, вернее сказать, в Луне.
Ну в Луне, так в Луне, хуй с ним, с солнышком. Неприятно только, что всякий раз когда я приезжаю в город, во мне немедленно разыгрывается какая-нибудь болезнь. Вроде бы и центральное отопление, и вода горячая из крана, и другие разные чудеса, а вот поди ж ты.
Пора, стало быть, пить водку с перцем.
Меж тем в городе бушует совершенно не замеченный в деревне финансовый кризис. В чём он выражается, я пока не очень понял, но все говорят, что бушует. Сам я лично пока ещё не видел ни одного человека, непосредственно перемолотого неиллюзорными мельницами Великой Депрессии, но у каждого есть уже история про школьного друга или там мужа сослуживицы.
А вот интересно было бы зайти в какое-нибудь угрюмое собрание ипотечных банкруптов и, закинув ногу на ногу, начать их вразумлять: «Кризис! Это — мираж, дым, фикция. Что такое этот ваш кризис? Да его вовсе и не существует. Это вот что: если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза…» (ну и далее по тексту) — то отпиздят или не отпиздят?
Мальчик нашёл наконец Универсальное Средство против всех проблем, то есть пулемёт.
Он взял стопку книг и методично разрешил все тамошние затруднения, то есть расстрелял дедку, репку, колобка, Кота с Дроздом, курочку рябу, зайца-побегайца, кота финдуса вместе с евоной тефтелькой, старика петсона со вставными зубами в стакане и (наконец-то! наконец-то!) доктора Глеба Сергеевича Пугача из омерзительного стихотворения Сергея Михалкова. После чего счастливо заснул.
Я тоже в его возрасте верил в решительные меры. Когда, бывало, подходила ко мне старуха со слюнями, я её честно предупреждал: уйди, а то убью. Что, конечно, не помогало, а как раз наоборот. После этого я старуху с чистой совестью уничтожал. И тоже верил, что завтра будет новый день,
А потом вырос и узнал, что они всегда возвращаются: и дедка, и репка, и гуси, и лебеди. И первым всегда и обязательно идёт всё тот же непременный и бессмертный врач Глеб Сергеевич Пугач.