Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2005–2006) (страница 30)

Вчера увидел воочию, что город Москва делает с живыми людьми: в Свой Круг заходила Лукас. Не пьёт, не курит. Вежлива. Приветлива. Ужас.

Да, а вечер с Ториным прошёл очень хорошо: народ был, но не чрезмерный, под конец все напились, но никто не безобразил. В общем хорошо.

«Я банкрупт!» — подумал граф и хотел было застрелиться.

Но тут вспомнил, сколько стоят пуля, порох и пыж.

В Москве говорят так: «Станция Нагорная». Затем, выдержав подходящую к случаю паузу: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Нагатинская».

В Петербурге же говорят: «Пионерская. Следующая станция — Удельная». После этого тоже делают паузу и говорят «осторожно, двери закрываются».

Тот человек, который не заметил, в чём тут разница, он может и дальше её не замечать.

Да, а визит в Москву был очень удачный.

Во-первых я напиздил полный карман разноцветных зажигалок и одну фиолетовую шариковую ручку.

Во-вторых, мы со Славой (малсинком) после продолжительной беседы, в которой самым приличным словосочетанием был «пиздец кровавый», кажется договорились, что следующим летом совершаем тур Киев-Львов-Одесса-Николаев. Последовательность, продолжительность и состав участников — произвольные.

У меня уже всё давным-давно получилось.

«Приват-доцент, а отчего же мне так грустно?».

Полез искать эту цитату в интернете, а её, оказывается, никто никогда и не говорил.

Последний день фестиваля юмористических писателей Балтийского моря в городе Юрбаркас заканчивался моим выступлением. Было воскресенье, местным жителям было абсолютно нехуем заняться, так что на выступление пришёл весь город (десять тысяч человек).

По счастью организаторы заранее меня предупредили, что собственной персоной я читаю только первый абзац по-русски, чтобы зрители оценили мелодический рисунок чуждой речи, а затем в дело вступит переводчик на литовский язык (рижский еврей).

Я, слегка трясясь от чувства ответственности прочёл абзац из рассказа про айкидо и сел на лавку возле камина. Далее читал Еугенас или не помню как его там звали. Из его речи я понял только «трикратос нахуйос» (перевод, похоже был правильный). Публика смотрела на меня прищурившись, вспоминая, где она меня уже встречала за последние три дня.

Я незаметно вышел на лужайку.

Изнутри бывшей церкви, где я только что выступал, раздавались взрывы литовского хохота (читали рассказ про влюблённых).

«Водки можно?» — спросил я у суровой блондинки за стойкой передвижной палатки и вынул из штанины два лита. Блондинка утвердительно кивнула головой и налила пятьдесят. В плазменном телевизоре по евроньюз показывали осаду школы в Беслане. «Родина» — подумал я с нежностью. Ветер носил по лужайке использованные одноразовые пакеты от гамбургеров.

Через некоторое время публика стала расходиться по домам, ну и я тоже пошёл, хотя в тех местах у меня никакого дома не было.

До обитаемых районов идти было довольно далеко — минут сорок наверное. Ну и чтобы было не скучно, со мной всю дорогу пиздел американский литовец: русского языка он никогда не знал, но зато и того литовского, которому его научили родители в Америке, никто тут в бывшей колонии не понимал, так что проще всего ему было разговаривать со мной: я всё же когда-то проработал пять лет в американском офисе в Казахстане.

Ну пришли мы в ночной бар (у них там на десять тысяч жителей есть ночной бар — европа, хули там) и сели бухать. Они, значит, все бухают, а я один сел сбоку и не то чтобы затосковал, а просто взял сразу двести и задумался.

«Господи! — задумался я. — Господи, Боже ж ты мой. Ну сделай, пожалуйста, какое-нибудь чудо, что-нибудь прекрасное, потому что иначе это ведь жопа какая-то! Пожалуйста!»

Ну и что происходит? Нихуя ничего не происходит: просто подсаживается к моему столу блондинка, уже вторая в этом небольшом тексте (блондинок в Литве ровно столько же, сколько не блондинок, на них никто не обращает внимания) и говорит: «А вы разговариваете по-русски?» Это я?! Разговариваю ли я блядь по-русски?!

Ну ладно, потом как-нибудь потом допишу, в следующий раз — история довольно длинная (но ебаться там никто так и не будет).

Да, а почему собственно двести.

В Литве я, как единственный представитель бывшей Империи, тщательно заботился о том, чтобы поддержать образ Настоящего Русского Писателя. То есть без водки меня никто никогда там не видел. Но и пьяным тоже: более ста я обычно за один раз не заказывал.

А тут, как раз в этом ночном баре, я пошёл заказывать пятьдесят и по дороге меня остановил один из выдающихся литовских прозаиков, Херкус, кажется его звали. Я с ним познакомился в предыдущем году на шведском острове Готланд и он был там чрезвычайно приветлив. Однако по какой-то причине в родной стране он совершенно меня позабыл и на две-три попытки с ним поздороваться посмотрел с недоумением и так и не поздоровался.

Но в этот раз он меня почему-то узнал: «О, Димка! — воскликнул он. — Садись к нам бухать!»

«К нам» — это потому что рядом с ним сидел молодой человек, очень похожий на журналиста из кинофильма крепкий орешек (как выяснилось позже, он действительно был сотрудником какой-то прессы). «Ага, Херкус, — ответил я приветливо. — сейчас вот только водки возьму.» «Да у нас есть!» — воскликнул Херкус (тут я заметил, что он изрядно пьян), указывая на графин. «Нее, — подумал я мрачно. — Я уж лучше своёво выпью». Не люблю я этого воодушевления.

Ну, взял пятьдесят, сел. Улыбаюсь. Возникло молчание. Журналист (тоже уже пьяный) тщательно меня осмотрел, собрал у себя на лбу тяжёлые складки: «На каком языке предпочитаете разговаривать?» «Ну, раз уж вы, как я вижу, говорите по-русски, — сказал я наивно, — то я предпочёл бы по-русски — очень, знаете ли, устал от английского за последние дни». «Тебе нравится говорить по-русски» — уточнил журналист, собрав даже ещё больше складок на лбу. «Да, — охотно подтвердил я. — Поскольку русский — это мой родной язык, то говорить на нём мне легко и приятно».

Простая эта истина журналисту отчего-то чрезвычайно не понравилась. «И ты, наверное, хочешь, чтобы мы тут тоже все разговаривали по-русски?» «Да нет, что вы! — сказал я доброжелательно и выпил водку. — Вы смело можете говорить на том языке, на котором вам удобно. Впрочем мне уже пора, меня там заждались. Было очень приятно побеседовать».

Я вежливо откланялся и направился в другой зал. «Щщщщщкатертю дорощщщка» — почти беззвучно прошипел мне в спину журналист. Я притворился, что не услышал и ушёл как последний солдат уже не страшной армии. Было мне смешно и противно.

Никто меня конечно нигде не ждал, так что я взял у другой стойки сразу двести и подсел к мрачнейшему юмористу Рикку Корхунену. Рикку пил не то чтобы беспробудно, но очень удивительно: он, например, заказывал по пятьдесят грамм коньяку, егермайстера и бейлиса, внимательно на на них смотрел и затем выпивал одним духом.

«Давай выпьем, Рикку, — сказал я. — За советско-финскую дружбу». Рикку пожал плечами и мы выпили.

По реке Немунас плыл пароходик, ну, такой, с музычкой. Это потом я, хлопнув себя по лбу, сообразил, что Немунас — это и есть тот самый Неман, который отцы наши и деды форсировали без всяких плавучих средств, чтобы спасти человечество от коричневой чумы.

Я тоже был на этом пароходике — мы как раз только что посетили крепость, организованную великими князьями Ягайлой и Свидригайлой будто бы с оборонительными целями. На самом же деле, как призналась экскурсовод, крепость служила в основном как оптовый перевалочный склад на пути из варяг в греки.

Внутри чистенько, цветочки, всё как в европе. А так крепость как крепость — у нас таких в псковской-новгородской области понатыкано через каждые двести метров. И никто их за достопримечательности не почитает: насрано, нассано, ебутся и пишут слово «цой».

На пароходике почему-то не подавали водки, а вместо неё предлагали бесплатное пиво. Но мы с организмом считаем так: если уж взялся пить водку, то и пей водку. А если водки нету, то не пей. В общем я был скептичен и поэтому вяло жевал копчёные свиные уши — местный деликатес. В Петербурге, кстати, такие уши предлагают почему-то только в китайских ресторанах, а больше нигде, что странно: лучше закуски к пиву для некошерно-неверного человека трудно придумать.

Заметив, видимо, мой скепсис, ко мне подошла пожилая женщина и решила меня развлечь: «Вы ведь из Ленинграда?» — спросила женщина. Я задумался. «Ну, уже видимо да» — согласился я. «Как хорошо! — обрадовалась женщина. — А я там в восьмидесятом году („ровесница“ — подумал я) училась в текстильном техникуме!» Это была уже четвёртая женщина за три дня, которая училась в текстильном техникуме в Ленинграде — удивительная всё же была национальная политика в бывшем Советском Союзе.

Тут разговор решил погибнуть, но я напрягся и протащил его ещё на некоторое расстояние: похвалил копчёные уши, окружающий пейзаж и даже тот джаз, который исполняли три музыканта, и его тоже похвалил.

Нигде нет столько джаза, сколько его есть в Литве. Там на завтрак джаз, на обед побольше джаза, ну и дальше до утра.

Больше, чем джаза в Литве только баскетбола. Если приезжий не знает, чем занимается каунасский жальгирис, его расстреливают на месте, потом вешают, потом закапывают в землю, потом выкапывают и грязного скармливают речным ракам, а потом его самого этими раками кормят, перемешав их с собственными этого человека головными мозгами. Если же вам никто не рассказывал, что делают с теми, кто не знает, что такое «сабонис», то вам повезло: возможно что вы не кричите по ночам и не ходите под себя.