Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2005–2006) (страница 21)

Ну так вот. Я включил телевизор на самую маленькую громкость, какую только можно установить (матушке утром на работу) и стал смотреть. Первые полтора периода прошли как обычно у наших с чехами, то есть очень скучно. Кто-то куда-то поехал, но никуда так и не доехал, потому что вне игры или там проброс.

А потом началось Страшное. Нашим забили гол. Потом ещё два. И ещё один. В голосе комментатора Озерова появилась тревога. «Наши чешские друзья…, - сказал он с некоторым укором, — повели со счётом четыре-ноль». Ладно бы это были канадские профессионалы (которых мы, кстати, разгромили буквально накануне), американцы, немцы, в конце концов. Но друзья! Да какие они в жопу после этого друзья! (подумал я тогда и был не так уж сильно не прав).

И тут выкатывается какой-то Холик (их там у чехов было штук пять Холиков и Голиков, и на воротах ещё стоял Холичек) берёт и забивает Третьяку пятый и позорный очень гол: от конька что ли отскочило. Третьяку! Тому самому Третьяку, которому сам профессионал Фил Эспозито, вышедши один на один, не сумел забить, а тут забивает позорный какой-то Иржи Холик позорный гол!

Третьяка меняют. Выходит юный вратарь Мышкин и отбивает немыслимый удар. В нас с комментатором Озеровым оживает надежда: а вот сейчас, сейчас выйдет на поле заветная тройка Михайлов-Петров-Харламов, да что там: Покрышкин-Гастелло-Матросов, и защитник Ляпкин бросится на амбразуру, а потом подхватит дымящуюся ещё шайбу и забросит её мерзавцу прямо в ворота. И тут вратарь Мышкин тоже пропускает позорный гол.

«Да что же это происходит-то?» — спрашивает после некоторого молчания комментатор Озеров, царствие ему небесное.

И вот тут показывают скамейку нашей непобедимой команды. И сидит там Третьяк без маски и без усов, и Михайлов-Петров-Харламов, и любимейший мой игрок Александр Мальцев, и по лицам их я, совсем тогда ещё небольшой мальчик, понял: мы проиграли. То есть вообще. То есть ничего уже не произойдёт, и волшебства никакого уже не случится, да и не было его никогда.

Я не смог смотреть дальше. Я выключил телевизор и ушёл на кухню плакать.

А наши ничего: забили тогда в последние десять минут две шайбы, но правда ещё одну пропустили.

(для газеты «Спорт»)

Очень не люблю участвовать в коллективных истериях.

Сегодня с утра хотел было написать своё, безусловно очень ценное, мнение про выступление о. Димитрия с точки зрения себя, православного (очень хуёвого православного, но тем не менее). А потом махнул рукой: Бог накажет, Бог простит.

Но тут получился один оборот, так что всё же скажу.

С моей личной неканонической точки зрения, православный батюшка, призывающий кого бы то ни было к погромам не важно кого (жидов, пидарасов, сатанистов) должен быть немедленно лишён всех своих атрибутов (ризы, рясы, креста, прихода, амвона и проч.), и ему следует идти с деревянным чемоданчиком устраиваться в трактористы или сантехники.

Церковь не может и не должна ничего запрещать и никого наказывать за пределами себя самой. Разжаловать митрополита, послать монаха черпать говно, запретить всем православным есть животную пищу с такого-то по такое-то — это можно, это внутри. А с другими нельзя. Их пускай Господь наказывает. Или государство — должно же оно хоть чем-то заниматься, раз его кормят. Единственное, что можно Церкви — это не благословлять: не венчать пидоров, не окроплять публичный дом и, опять же, не идти с хоругвями впереди погрома.

Я лично это так понимаю.

О. Димитрий, судя по его бывшему журналу, человек вовсе не плохой. Но тут такая штука. У всякого человека может быть своё мнение. У меня вот очень много своих мнений и все они неприятные. Но я никто — я хуй с горы, я сам по себе. Но если кто-то имеет личное мнение и подписывается как православный батюшка — никакого личного мнения у него уже быть не может. Личные свои мнения он может высказывать попадье — она поймёт и простит.

Но почему мне должно быть за него неудобно? Он, получается, говорит за всех православных (кому там в жопу разница — РПЦ, РПЦЗ, АПЦ, или что там ещё есть). Мне и без него хватает православных, которые вот уж какой год гоняются с топором за галеристом Гельманом и запрещают гарри поттера.

Но! Стучать американцам в абьюз-тим (это я про тот самый оборот из-за которого я это всё же написал) — это вообще пиздец.

Я тут недавно писал про армейского человека, с которым не то чтобы нельзя было разговаривать, а нельзя было даже прикасаться к тем предметам, которых он касался.

Так вот я теперь думаю: года три или четыре назад я взял у Паркера бутылку портвейна и выпил её с друзьями. Но я же тогда не знал!

Посмотрел сегодня случайно передачу про историю песни «Надежда мой компас земной», там очень было много про певицу Анну Герман.

Отчего-то от её сдобного голоса вспомнилось мне всё то, что я больше всего не любил в те самые семидесятые годы прошлого века: «стенки» эти, «гарнитуры» (чешские, гэдээровские), «сапоги», «по блату», Кобзона этого бесконечного по телевизору. В большой цене тогда были хрусталь и золото: все боялись денежной реформы и все их «доставали».

Вспомнился дом отдыха «Манкент», куда мы однажды ездили с матушкой, когда мне было лет двенадцать: неприступных учительниц, чинно танцующих на танцплощадке с неказистыми мужскими учителями под песню «одни раз в год сады цветут», массовика-затейника и бег в мешках (честное слово!).

И всё время, всегда: идёшь ли ты в столовую или из неё, непрерывно пела и пела Анна Герман, утром, днём и вечером.

Потом это наконец кончилось и мы уехали в любимую мою деревню, где я, изнемогая от счастья, читал про мистера Пиквика и увидел однажды живого богомола.

То лето было для меня весьма удачным: я научился свистеть, плавать и ездить на велосипеде. Но почему-то до сих пор мне становится невыносимо тоскливо от мелодичного голоса давно умершей певицы Анны Герман.

Ладно, я не жадный. Дарю московскому правительству целых две идеи по проведению всех уже заебавшего марша Альтернативно Ебущихся.

Правительство, разумеется, как обычно поступит по-идиотски, то есть всё запретит и будет потом два года перегавкиваться со «свободной европой».

А запрещать ни в коем случае не нужно. Нужно этот марш разрешить, но, поскольку его проведение обязательно создаст помехи дорожному движению и может вызвать ненужные беспорядки, его следует перенести куда-нибудь за третье транспортное кольцо в тихое место, где нет населённых пунктов и автомагистралей.

По-моему это будет очень красивое и поучительное зрелище: меньшинства в мокрых перьях, бредущие под дождём по пашне где-нибудь в двадцати километрах за городом Чехов.

Вариант второй: разрешить шествие по центральным улицам, но под конвоем автоматчиков с овчарками.

Патриотически настроенным гражданам это будет приятно, поскольку напомнит прохождение пленных немцев по Москве в сорок третьем, а участники шествия будут понимать, что это сделано для их же безопасности.

По окончании шествия участники добровольно отправятся под конвоем на работы по благоустройству и озеленению любимого города: убрать мусор, посадить дерево, вскопать клумбу — пусть цветут все цветы, хули.

Редкостного идиотизма лозунг, кстати: представляю себе крестьянина, который руководствуется этим принципом у себя на огороде.

Cидел я как-то раз на скамейке на каком-то бульваре в городе Хельсинки. На бульваре этом стояла статуя зелёного господина с чайкой на голове. Вид у чайки был такой же неподкупный, как у финского таможенника: видимо она состояла на муниципальной службе и обязана была всё время сидеть на голове зёленого человека, чтобы её фотографировали китайские туристы.

Я не стал обижать чайку и тоже её сфотографировал.

Времени до парома на Стокгольм у меня было ещё дохуя, так что я неспешно выкурил трубку, потом достал из сумки ёршик и стал так же неспешно эту трубку тщательнейшим образом чистить.

Увлёкшись этим приятным делом, я даже не заметил, как надо мной нависли два финляндских гражданина самой строгой наружности. Они указывали пальцами на моё занятие и произносили какие-то грозные речи.

«Чево?» — не понял я. Граждане ещё более строго указали на мою трубку.

А! — сообразил я — это же они решили, что я забиваю косяк! «Итс май пайп, — сказал я им на единственном известном мне зарубежном языке и повертел перед ними трубкой. — Айм клининг май пайп». И показал им грязный ёршик

«О!» — сказали граждане, ничуть не сконфузившись, и тут же удалились, удовлетворив по всей видимости свою гражданскую бдительность к пороку.

Ну а я остался сидеть на скамейке. «Вот же ёб вашу мать! — подумал я. — Нигде нет мне покоя, нигде».

Дальше сидеть на этой скамейке уже не хотелось, да и гулять по городу Хельсинки большого желания тоже не было: город мне показался довольно скучным. Может быть потому, что никто мне не показал какие-нибудь в нём интересные места. А в центре никогда не бывает ничего интересного.

Так что я встал и пошёл в паромный терминал в зал ожидания.

Там какая-то старушка спросила меня русский ли я и, узнав, что русский, попросила посторожить свою кладь. Потом старушка рассказывала мне про дочку в Швеции, про то, что старая уже ездить, а дочка к себе зовёт, внуки там, но ложиться уж лучше в свою землю, да и зять какой-то неприветливый — в общем обычную свою старушечью дребедень.