Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Окно в Хаосе (страница 2)

Лина бросила ящик — то есть аккуратно поставила, но с явной поспешностью, — и пошла к нему. Вей видел, как она ускорила шаг, как что-то изменилось в её всегда настороженной фигуре, как будто с плеч сняли невидимый груз. Она обхватила Линда руками, коротко, крепко, и спрятала лицо у него на плече.

— Чёрт, — сказала она глухо. — Чёрт, ну наконец-то.

— Привет, Оса, — отозвался Линд, и в его негромком голосе была улыбка. Он осторожно похлопал её по спине. — Долетел. Видишь.

Вей отвернулся, давая им момент. Внутри было сложное, мутное чувство — смесь облегчения и неловкости. Он стоял в стороне, ящик в руках, и думал: вот человек, чьё место я занял. И вот девушка, которая когда-то раньше смотрела на меня как на узурпатора. А теперь она обнимает его так, будто вернулся брат.

Что мне ему сказать? — думал Вей. Что есть слова, которыми можно извиниться за то, что ты просто оказался быстрее, талантливее, удачливее, чем нужно? Что Кадровое управление поставило тебя на место, которое по субъективной справедливости должно было достаться другому?

Он не знал. И от незнания руки снова чуть дрогнули.

Один. Два. Три.

— Эй. — Голос Громова прокатился по ангару. — А вот и наш блудный сын вернулся.

Из глубины ангара, со стороны лазаретного перехода, шёл ещё один человек. Энсин Ковач — худой, бледный, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Шесть дней назад его подбили у Горгоны-7, он катапультировался, болтался в спасательной капсуле в холодной пустоте, пока его не подобрал челнок. Теперь он шёл медленно, осторожно, будто заново привыкая к собственному телу, но взгляд у него был собранный, сухой, без той нервозности, с какой он облизывал губы перед тем боем.

— Энсин, — сказал Громов, и в его голосе пропало всё шутовство. Он подошёл к Ковачу, положил огромную ладонь ему на плечо — бережно, совсем не так, как лупил Вея по утрам. — С возвращением.

Ковач кивнул. Открыл рот, закрыл. Снова кивнул.

— Спасибо, Гром, — выговорил он наконец. Голос был хриплый, чуть надтреснутый. — Я… думал, не вернусь. В капсуле. Холодно было. Очень.

— Знаю, — сказал Громов. — Знаю. Но ты вернулся. И это главное. — Он легонько встряхнул его за плечо. — Машину тебе склеили. Юнь блоки твои перебрала, новые поставила. Полетишь как новенький.

Ковач посмотрел в сторону своего истребителя — Грифона, чей корпус техники латали последние дни, — и что-то дрогнуло в его лице. Не слабость. Скорее решимость.

— Полечу, — сказал он.

Вокруг постепенно собиралась эскадрилья. Подтягивались остальные — те самые пилоты, которых Вей за первую неделю едва различал по именам, видя в них пока только фигуры в комбинезонах. Теперь, в свете прибытия пополнения, они проступали отчётливее.

Чэнь — широкоплечий, с круглым добродушным лицом и быстрыми, цепкими глазами. Мерсье — ведомый Танаки, поджарый, с лёгкой полуулыбкой, словно он знает какую-то шутку, которой ни с кем не делится. Ортега — смуглый, с щербинкой между передними зубами, болтливый, не умолкающий ни на минуту. Хасан — наоборот, молчаливый, въедливый, с привычкой щуриться, словно постоянно высчитывает что-то в уме. Петренко — медлительный увалень с большими руками, вечно возящийся с какой-нибудь железкой. Ивасаки — невысокий, жилистый, с азартным блеском в глазах, заядлый картёжник.

Все они стекались к транспорту, чтобы посмотреть на пополнение, на новые машины, на вернувшегося Ковача. Эскадрилья после боя зализывала раны и пересчитывала своих. Двое погибли. Один вернулся из пустоты. Двое прибыли на замену. Арифметика войны, в которой за каждым числом стояло лицо.

— Внимание.

Голос был негромкий, ровный, и он мгновенно собрал на себе всё внимание ангара.

Коммандер Танака стоял у переборки, заложив руки за спину. Невысокий, смуглый, с тяжёлыми веками и глубокими носогубными складками. Тёмные глаза, коротко стриженные чёрные волосы с сединой на висках. На правом запястье — механические часы, старомодные, с механизмом, который он постоянно подзаводил коротким, привычным движением пальцев. Правую руку перечёркивал розоватый глянцевый шрам от давнего ожога.

Он не повышал голоса. Ему это было не нужно. Он говорил так, будто вбивал гвозди — ровно, размеренно, и каждое слово ложилось точно туда, куда было предназначено.

— Эскадрилья. Пополнение прибыло. — Танака обвёл собравшихся взглядом. — Лейтенант Маркус Линд переведён с транспортного звена «Кассини». Принимает Грифон-три. Энсин Солано — выпуск этого года, лётная квалификация подтверждена. Принимает Грифон-девять.

Линд коротко кивнул. Солано вытянулся, явно борясь с желанием отдать честь по уставу.

— Энсин Ковач возвращается в строй после ранения, — продолжал Танака. — Медицинская комиссия допуск дала. Машина восстановлена.

Ковач сглотнул, кивнул.

— Боевые пары. — Танака сделал паузу, и Вей почувствовал, как внутри натянулась струна. — Линд — Мерсье. Солано — Хасан, под присмотром. Сорокина — Вей. Без изменений.

Вей выдохнул — медленно, чтобы никто не заметил. Сорокина — Вей. Без изменений. Пара сохранена. Он не знал, почему это так важно для него, но это было важно. За прошедшее время Лина из врага превратилась в ведомую, в человека, рядом с которым он чувствовал себя на месте. Терять это сейчас он не хотел.

Он украдкой посмотрел на Лину. Та поймала его взгляд и едва заметно кивнула — мол, всё в порядке, всё как надо.

— Распределение блоков и калибровок — у старшего техника Бай, — закончил Танака. — Полётный график изменился. Подробности на брифинге в четырнадцать ноль-ноль. До тех пор — работаем. — Он помолчал. — Уровень готовности флота — оранжевый. Напоминать, что это значит, не буду. Все по местам.

Он развернулся и ушёл — бесшумно, почти не качнув воздух. Эскадрилья пришла в движение.

Вей поднял отставленный ящик с сенсорным пакетом и понёс его к зоне разгрузки. Руки снова не дрожали. Дело успокаивало.

Но в голове крутилась одна мысль, упрямая и неотступная.

Рано или поздно ему придётся поговорить с Линдом.

И он не знал, что скажет.

Глава 2. Линд

Разговор случился сам, без подготовки, как это часто бывает с тем, чего боишься заранее.

Вей закончил перетаскивать сенсорные пакеты и стоял у переборки, переводя дух. Ангар гудел: техники под руководством Юнь Бай вскрывали контейнеры с новыми машинами, краны-манипуляторы осторожно вынимали «Саблезубов» из ложементов, по полу змеились силовые кабели. Пахло озоном, смазкой и горячим металлом.

Маркус Линд отделился от группы пилотов и пошёл прямо к нему. Без спешки, спокойно, но и без колебаний — как человек, который решил сделать что-то и теперь делает.

Вей напрягся. Внутренне приготовился — к холодности, к натянутой вежливости, может быть, к скрытому упрёку, который прячут за правильными словами. Он перебрал в голове десяток фраз и ни одной не нашёл подходящей.

Линд остановился в шаге от него и протянул руку.

— Маркус Линд, — сказал он. — Грифон-три.

— Артём Вей. — Он пожал протянутую ладонь. Рукопожатие было крепким, сухим, без вызова, без проверки на излом — просто рукопожатие. — Грифон-двенадцать.

— Знаю. — Линд чуть склонил голову набок, рассматривая его. Взгляд у него был внимательный, но не враждебный — скорее изучающий, как у человека, который привык оценивать ситуацию, прежде чем в неё входить. — Призрак. Слышал про тебя ещё на «Кассини». Радиоперехваты идут быстро. О бое у Горгоны-семь говорили на трёх станциях снабжения.

Вей молчал, не зная, что ответить. В груди по-прежнему сидело то холодное, неуютное чувство.

— Я слышал, как ты её вытащил, — продолжал Линд тише. — Лину. Из пояса. Под огнём, вопреки приказу. — Он помолчал. — Спасибо.

Вей сглотнул.

— Лейтенант, я… — Он запнулся. Все заготовленные фразы рассыпались. — Я знаю, что моё место… что вы должны были…

— Стоп. — Линд поднял ладонь — мягко, без резкости. — Давай сразу. Чтобы потом не возвращаться. — Он посмотрел Вею прямо в глаза. — Место — ерунда. Кадровое управление не ошибается так часто, как нам кажется. Я три года ждал перевода. Думал — это конец, последняя надежда, и её отняли. Злился. Не на тебя — на систему. На бумаги, на чьи-то подписи. — Он усмехнулся, негромко, без горечи. — А потом я узнал, что человек, которого взяли вместо меня, в первом же бою рискнул всем, чтобы спасти Осу. И понял, что система, может, и поставила не того по справедливости — но точно не ошиблась по сути.

Вей стоял, не зная, что сказать. Где-то внутри, в том месте, где шесть дней — нет, гораздо дольше — сидела тяжёлая, тёмная вина, что-то сдвинулось. Будто разжалась рука, которая давно стискивала там что-то холодное.

— Я не просил об этом, — выговорил он наконец. Это была старая его фраза, которую он говорил себе в академии, на челноке, в первую ночь на «Немезиде». — Распределения. Я не просил.

— Знаю, — кивнул Линд. — Никто из нас не просит того, что с нами случается. — Он чуть прищурился. — Но мы отвечаем за то, что делаем потом. Ты сделал хорошо. Этого достаточно.

Лина подошла ближе — она всё это время держалась в стороне, наблюдая, и Вей чувствовал на себе её взгляд, цепкий и оценивающий, как будто она ждала, чем кончится. Теперь она встала рядом с Линдом, скрестив руки на груди, и на её веснушчатом лице играла кривоватая, но искренняя усмешка.