Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Окно в Хаосе (страница 3)

— Ну, — сказала она. — Хоть не подрались. Я ставила на то, что вы хотя бы поцапаетесь для приличия.

— Не дождёшься, Оса, — отозвался Линд. — Я слишком устал, чтобы цапаться. Три года на транспортниках. Знаешь, что это такое? Возить ящики из системы в систему и слушать, как новости по радио рассказывают, где сегодня шли бои, в которых тебя не было.

— Знаю, — тихо сказала Лина. — Ты мне писал. Каждый месяц. Я помню.

Что-то прошло между ними — старое, общее, чему Вей не был свидетелем и о чём мог только догадываться. Дружба, выкованная на расстоянии, через помехи дальней связи. Он стоял рядом и впервые понял по-настоящему: для Лины Маркус Линд был не просто «несправедливо обойдённым товарищем». Он был другом. Близким. Тем, кого она защищала, когда смотрела на новичка-Вея с ненавистью.

И теперь этот друг сам, своими руками, снимал с Вея вину. Это было больше, чем он мог просить.

— Расскажи мне про «Шершней», — сказал вдруг Линд, и в голосе появилась деловая нотка. — Я знаю их по сводкам и тренажёрам. Но ты с ними дрался по-настоящему. Как они ведут себя в реальном бою?

Вей собрался с мыслями. Это был знакомый язык — язык дела, тактики, конкретики. На нём говорить было легче.

— Быстро, — сказал он. — Очень быстро. У пилотов кибермодификации, реакция на тридцать-сорок процентов выше нашей, перегрузочная устойчивость — до четырнадцати g. Они выдерживают манёвры, от которых человек теряет сознание. — Он помолчал, вспоминая. — Но они дерутся… механически. У Горгоны они шли стандартными схемами. Веер, охват, продавливание фланга. Если успеваешь прочитать схему, можно опередить. Их сила — в скорости и в том, что им не страшно. Их слабость — в предсказуемости.

Линд слушал внимательно, чуть прищурившись, и Вей видел, что он не просто запоминает — он анализирует, раскладывает по полкам, выстраивает в голове модель.

— Предсказуемость, — повторил Линд. — Хаотичные манёвры на высокой скорости. Это их слабость. — Он медленно кивнул. — Пока. Пока они её не превратили в тактику.

Вей нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что Автономия учится. — Линд посмотрел в сторону открытых створок, за которыми лежала чернота. — У них кибермозги, нейросетевые алгоритмы, которые анализируют каждый бой и переписывают тактику. Если их слабость — предсказуемость, рано или поздно они введут случайность. Хаос. И тогда тому, кто привык их читать, придётся тяжело. — Он перевёл взгляд на Вея, и в нём была какая-то спокойная серьёзность. — Особенно тому, кто слишком хорошо их читает.

Вей почувствовал лёгкий холодок. Он сразу вспомнил продолжение того боя, насколько прав был Линд, после двух подбитых Шершней они так и поступили, образовали хаос.

— Линд.

Голос Танаки. Коммандер стоял неподалёку, наблюдая за разгрузкой, и теперь повернулся к ним. Его тёмные глаза скользнули по троице — Линд, Лина, Вей — и Вей готов был поклясться, что в них мелькнуло что-то одобрительное.

— Грифон-три ждёт калибровку, — сказал Танака. — Нейроинтерфейс надо привязать к вашему профилю. Бай сейчас занята новыми машинами. — Он чуть качнул головой в сторону Вея. — Вей. Поможешь. Ты уже проходил процедуру, объяснишь, что к чему.

— Есть, командир, — отозвался Вей.

Танака смотрел на него ещё мгновение — долгое, оценивающее. Потом коротко кивнул и ушёл.

— Ну что, — сказал Линд, поворачиваясь к Вею. — Показывай, Призрак. Где тут моя машина учится меня узнавать.

И они пошли к Грифону-3 — двое мужчин, между которыми минуту назад могла стоять стена, а теперь не стояло ничего, кроме общего дела.

Лина смотрела им вслед, и на её лице было выражение, которого Вей не видел, потому что шёл впереди. Облегчение. И что-то ещё — благодарность, которую она когда-то, лишь один раз, сказала вслух.

Калибровка нейроинтерфейса занимала около часа.

Вей помнил, как сам проходил её в первый день, — как Юнь Бай усаживала его в кресло истребителя, как датчики ложились на виски и затылок, как машина училась читать его нервные импульсы, превращать намерения в команды. Это было странное, почти интимное ощущение — будто чужой холодный разум осторожно касается твоего, прислушивается, запоминает.

— Главное — не зажиматься, — говорил Вей, помогая Линду закрепить датчики. — Контур читает не только команды, но и состояние. Если ты нервничаешь, он закладывает нервозность в базовый профиль. Старайся быть спокойным. Думать ровно.

— Спокойным, — хмыкнул Линд, устраиваясь в кресле. — Три года ждал этого кресла. И теперь меня просят быть спокойным.

— Это и есть спокойствие, — сказал Вей. — Когда получаешь то, чего ждал, и просто принимаешь.

Линд посмотрел на него с лёгким удивлением.

— А ты не так прост, Призрак.

Вей не ответил. Он следил за показаниями на боковой панели — за тем, как зелёные линии нейропрофиля выравниваются, стабилизируются, ищут резонанс с машиной. Панель 7-Б, нейроинтерфейсный контур, помеченная жёлтой полосой, тихо гудела под кабиной. Её нельзя было трогать без нужды — три часа рекалибровки за одно неосторожное движение и нагоняй от Юнь Бай .

— Вот, — сказал Вей. — Видишь зелёную? Это твой базовый ритм. Машина его запомнит. Теперь, когда сядешь в бою, она будет знать, как ты дышишь, когда спокоен. И сможет отличить спокойствие от паники.

— И что она сделает, если я запаникую?

— Подстрахует. — Вей помолчал. — Чуть притормозит реакцию на резкие команды, чтобы ты не свалил машину в штопор от страха. Юнь говорит, машины умнее людей. Они слушают.

— Юнь — это та маленькая техник с седым пучком?

— Старший техник Бай. Тридцать лет стажа. — Вей чуть улыбнулся. — Она разговаривает с истребителями. Серьёзно. Шепчет им что-то перед стартом.

— И они отвечают?

— Не знаю. — Вей посмотрел на зелёную линию, которая теперь шла ровно, уверенно. — Но я начинаю думать, что она знает что-то, чего не знаем мы.

Линд закрыл глаза, откинулся в кресле, дал машине дочитать его профиль. На его лице было выражение покоя — то самое тихое счастье, которое Вей заметил ещё на пороге транспорта. Человек дома. Наконец-то дома.

— Знаешь, — сказал Линд, не открывая глаз. — Я думал, что буду тебя ненавидеть. Всю дорогу сюда думал. Репетировал, как войду и не подам руки. — Он усмехнулся. — Глупо.

— Не глупо, — тихо сказал Вей. — Я бы на твоём месте, наверное, тоже так думал.

— Может быть. — Линд открыл глаза, посмотрел на чёрный потолок ангара, на змеящиеся кабели. — Но потом я подумал: я слишком долго добивался этого места, чтобы войти в него с ненавистью в сердце. Ненависть — она тяжёлая. С ней не взлетишь.

Вей запомнил эту фразу. Она показалась ему верной. С ненавистью не взлетишь.

Зелёная линия на панели мигнула и сменилась ровным сигналом — калибровка завершена. Грифон-3 запомнил своего пилота. Машина и человек нашли резонанс.

— Готово, — сказал Вей. — Поздравляю, лейтенант. Теперь она ваша.

Линд провёл ладонью по краю кабины — медленно, почти нежно, как человек, который касается чего-то долгожданного и боится поверить, что оно настоящее.

— Моя, — повторил он тихо. — Чёрт побери. Моя.

И Вей понял, что между ними больше нет стены. И что та вина, которая жила в нём с первого дня, наконец-то отпустила — не потому, что он её заслужил снять, а потому, что человек, которому он, хоть и не лично, причинил несправедливость, оказался больше этой несправедливости.

Глава 3. Мантикоры

В четырнадцать ноль-ноль весь личный состав двух эскадрилий собрался в кают-компании ангара «Браво».

Кают-компания ангара была тесной — низкий потолок, длинный стол с привинченными к полу скамьями, стены, увешанные планшетами, расписаниями и старыми, выцветшими фотографиями. На одной из них Вей за первую неделю успел разглядеть групповой снимок эскадрильи давних лет — лица, которых уже не было, имена, которые помнил, наверное, только Громов да Танака. Война собирала свою жатву долго и методично.

Когда в проёме появилась коммандер Адрия Холт, в кают-компании стало тише.

Она была высокой — выше большинства мужчин в комнате, — с прямой, почти жёсткой осанкой и тяжёлым, оценивающим взглядом из-под тёмных бровей. Короткие тёмные волосы, тронутые сединой на висках. На рукаве комбинезона — нашивка шестнадцатой эскадрильи: стилизованная мантикора, хищный лев со скорпионьим хвостом. За её спиной маячили несколько пилотов в таких же нашивках.

— Коммандер Танака, — сказала она, входя. Голос у неё был низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой. Она говорила негромко, но так, чтобы слышали все. — Шестнадцатая готова к совместным патрулям. Мои ребята засиделись.

Танака поднялся ей навстречу.

— Коммандер Холт. — Он кивнул. — Рад. Нам пригодятся лишние стволы. — Он повернулся к собравшимся. — Для тех, кто не знает. Шестнадцатая эскадрилья — «Мантикоры». Они на «Немезиде» с самого начала похода.

По комнате прошёл лёгкий шорох. Вей нахмурился. С самого начала? Он не видел их в бою у Горгоны-7. Он вообще почти не пересекался с ними за всë время нахождения на корабле — знал, что в ангаре «Браво» есть и другие машины, другие пилоты, но они держались своей частью ангара, своим распорядком, и он, поглощённый собственным вхождением в эскадрилью, не задумывался об этом.

Танака, кажется, прочёл этот вопрос на лицах новичков.

— Объясню, раз уж зашло. — Он заложил руки за спину. — Шестнадцатая эскадрилья — ближняя оборона линкора. Их тактическая задача — не патрули и не перехват в дальней зоне. Их задача — последний рубеж. Если враг прорывается сквозь нас, сквозь «Грифонов», и подходит вплотную к «Немезиде» — на дистанцию, с которой может ударить по корпусу, по реакторам, по мостику, — в дело вступают «Мантикоры». — Он помолчал. — У Горгоны-семь враг не прорвался. Мы держали дальний контур, и ни один «Шершень» не подошёл к линкору на дистанцию угрозы. Поэтому шестнадцатая не взлетала. Не потому, что отсиживалась. Потому, что в этом и состоит её работа — быть готовой .