Дмитрий Фок – Взлёт Разрешён: Окно в Хаосе (страница 1)
Дмитрий Фок
Взлёт Разрешён: Окно в Хаосе
Глава 1. Борт 117-й: Пополнение
Артём Вей проснулся за две минуты до сигнала.
Это вошло у него в привычку ещё в академии — открывать глаза в темноте, лежать неподвижно и слушать, как корабль вокруг живёт своей огромной механической жизнью. «Немезида» никогда не молчала. Где-то за переборками гудели насосы системы охлаждения, по магистралям ползла вода, в недрах линкора что-то тикало, постукивало, дышало. Два с половиной километра стали, керамики и человеческих судеб, подвешенные в пустоте на честном слове термоядерных реакторов.
Он считал, не разжимая век. Один. Два. Три.
Руки лежали поверх тонкого одеяла, и в полумраке кубрика он чувствовал, как подрагивают пальцы — едва-едва, на пределе восприятия, как струна, по которой провели ногтем. Тремор никогда не уходил совсем. Он жил в нём, как фоновый шум корабля, как биение собственного сердца. Двенадцать лет. Двенадцать лет руки помнили то, чего разум старался не вспоминать.
Сигнал подъёма прошелестел по динамикам мягким, почти деликатным звоном. Корабельное время — шесть ноль-ноль. В кубрике зашевелились. Кто-то застонал, кто-то выругался по-проксимански, глотая окончания. Вей сел, опустил ноги на холодный рифлёный пол и несколько секунд просто дышал.
Прошло шесть дней с того боя у Горгоны-7. Шесть дней с тех пор, как он вошёл в пояс астероидов вопреки прямому приказу и вытащил оттуда Лину Сорокину на тросе аварийной буксировки. Шесть дней с тех пор, как Танака показал ему часы с четырьмя именами и не наказал. Шесть дней с тех пор, как у него появился позывной.
Призрак.
Он до сих пор не привык к этому слову, обращённому к себе. Оно сидело на нём как чужой китель — вроде по размеру, а всё равно жмёт в плечах.
— Подъём, свежее мясо, — прогрохотал над ухом знакомый бас, и широкая ладонь хлопнула его по плечу так, что лязгнули зубы. — Хотя нет. Уже не свежее. Полежавшее. С позывным.
Виктор Громов возвышался над койкой, заполняя собой едва ли не половину прохода. Рыжая борода топорщилась во все стороны, маленькие карие глаза светились утренним весельем. На левом предплечье под закатанным рукавом темнела татуировка — стилизованный молот и колонка названий систем. Кеплер-186. Вольф-1061. Тигарден.
— Доброе утро, Гром, — отозвался Вей.
— Доброе, доброе. Сегодня день интересный. — Громов понизил голос до театрального шёпота, который всё равно был слышен в другом конце кубрика. — Борт сто семнадцатый стыкуется в восемь. Пополнение везёт. Машины, блоки, людей. — Он выдержал паузу, в которой было что-то значительное. — И его.
Вей не стал переспрашивать, кого. Он и так знал. Шесть дней по эскадрилье ползли разговоры, обрывки фраз, недосказанности. Имя, которое произносили вполголоса, особенно когда рядом была Лина.
Маркус Линд.
Человек, чьё место Вей занял.
Человек, который три года провёл на транспортниках, выгрызая себе перевод в боевую эскадрилью, получил рекомендацию — и не получил места, потому что Кадровое управление отправило на «Немезиду» свежего выпускника академии с дрожащими руками и странным даром.
И теперь этот человек прибывал на тот самый линкор. В ту самую эскадрилью.
Вей встал, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. В груди шевельнулось что-то холодное и неуютное — не страх, нет, скорее предчувствие неловкости, тяжёлого разговора, который придётся вести.
— Не делай такое лицо, — сказал Громов уже без шутовства, тише. — Линд — мужик нормальный. Я с ним пересекался на Кассини-Прайм, давно ещё. Не из тех, кто точит ножи. — Он помолчал. — Хотя кто его знает, что у человека внутри, когда у него три года из-под носа увели. Маа, как говорит наш командир. Поживём — увидим.
Это японское словечко, которое Танака ронял в воздух, успело прижиться в речи всей эскадрильи. «Маа» — ну, мол, что поделаешь. Услышать его из уст огромного рыжего Громова было странно и почему-то успокаивающе.
К восьми Вей был в ангаре «Браво».
Ангар всегда поражал его масштабом — даже спустя время. Это была пещера из стали, уходящая в полумрак под потолком, где змеились кабельные жгуты, висели краны-манипуляторы и горели холодные дежурные огни. Двадцать четыре истребителя стояли двумя рядами на своих катапультных направляющих, носами к закрытым створкам стартовых шахт. Четырнадцатая эскадрилья — «Грифоны». Шестнадцатая — «Мантикоры». Машины класса «Саблезуб-IV», хищные, угловатые, с обводами, рассчитанными не на воздух, которого в космосе нет, а на минимальный профиль для вражеских сканеров.
Грифон-12 стоял третьим слева. Его машина. Вей уже думал о ней как о своей — с лёгким удивлением каждый раз, когда ловил себя на этой мысли. Свежая краска поверх старой, бортовой номер, и рядом с кабиной — маленькая пятиконечная звезда, которую он нарисовал чёрным маркером Лины. На удачу. За живых.
В дальнем конце ангара уже разворачивалась суета. Огромные внутренние шлюзы стыковочного узла были открыты, и через них в ангар вползал транспорт снабжения — приземистый, безоружный, весь в потёртостях дальних рейсов. Борт 117-й. На его боку облупившейся краской значился логотип флотской службы тыла.
— Не стой столбом, — раздался сухой голос за спиной. — Раз пришёл — работай.
Юнь Бай была ниже его на голову, сухая, жилистая, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. В тусклом свете ангара её перепачканное смазкой лицо казалось вырезанным из старого дерева. На шее, как всегда, поблёскивала тонкая цепочка с чем-то металлическим, что она никогда никому не показывала. Она держала в руках планшет с накладной и смотрела на Вея снизу вверх с тем выражением, с каким ювелир смотрит на камень — оценивая, взвешивая, прикидывая чистоту.
— Что нужно? — спросил Вей.
— Сенсорные пакеты. — Она кивнула в сторону открывающихся грузовых створок транспорта. — Серая тара, маркировка «эс-семь». Хрупкое. Несёшь медленно, ставишь там. — Палец с коротким, обломанным ногтем указал на размеченную зону у переборки. — Не роняешь. Уронишь — будешь объяснять коммандеру Танаке, почему его эскадрилья ослепла.
— Понял.
Он пошёл к транспорту. Грузовые манипуляторы уже выгружали из чрева Борта 117-го два больших контейнера — длинных, обтекаемых, размером с истребитель. Вей понял, что это и есть они: два новеньких заводских «Саблезуба», замена тем, что сгорели у Горгоны-7. Грифон-3, на котором летал лейтенант Парк — бывший ведущий Лины, погибший в первые минуты того боя. И Грифон-9 энсина Дюваля, двадцатидвухлетнего парня с доброй улыбкой, которого разорвали дроны-камикадзе из пояса.
Машины можно заменить. Их привезли в контейнерах, пахнущих заводской смазкой и новой краской. Людей — нет.
Вей подхватил первый серый ящик с маркировкой «С-7». Тот оказался тяжелее, чем выглядел, — плотный, налитый, как будто внутри спрессовали саму электронику до состояния свинца. Он понёс его к переборке, чувствуя, как напрягаются мышцы предплечий, как пальцы крепче охватывают рифлёные ручки.
И — что забавно — руки перестали дрожать.
Это не всегда так работало. Сначало — только в кабине истребителя, потом — когда появлялось дело, когда была задача, цель, нагрузка, тремор отступал, прятался куда-то в глубину. Дрожь жила в паузах, в ожидании, в пустых минутах. Стоило заняться чем-то конкретным — и руки становились твёрдыми.
— Видишь, — сказала Юнь Бай, проходя мимо с другим ящиком. Она даже не посмотрела на него, но он знал, что она заметила. Она замечала всё. — Руки при деле — не дрожат. Уже прогресс.
Он промолчал, но что-то тёплое шевельнулось в груди. От неё это была почти нежность.
Рядом возникла Лина. Невысокая, светловолосая — почти белые короткие волосы, густые веснушки, голубые глаза, выцветшие до прозрачности. Она двигалась бесшумно и экономно, как всегда, и подхватила ящик одним точным движением.
— Помогаю, — сказала она коротко. — Юнь сказала, к девяти всё должно быть в зоне разгрузки.
Они работали молча, в одном ритме, и Вей поймал себя на том, что молчание между ними больше не было враждебным. Шесть дней назад оно ощетинивалось колючками. Теперь это было рабочее молчание двух людей, делающих общее дело. Он вытащил её из пояса астероидов. Она дала ему позывной. Между этими двумя событиями уместилось что-то, чему трудно было подобрать название, но что прочно срослось.
Из транспорта тем временем выходили люди.
Первым показался невысокий жилистый парень в новеньком, не обмятом ещё комбинезоне с нашивкой энсина — Солано, как понял Вей по бирке. Он озирался по сторонам с открытым любопытством, и было видно, что ангар «Браво» с его двадцатью четырьмя машинами производит на него такое же впечатление, какое ранее произвёл на самого Вея.
А следом за ним вышел человек, которого Вей узнал ещё до того, как смог бы объяснить — откуда.
Маркус Линд был среднего роста, сухощавый, с прямой осанкой и спокойным, чуть усталым лицом. Тёмные волосы коротко острижены, у виска — ранняя седина. Двигался он неторопливо, без суеты, с той экономностью, которая выдаёт человека, много лет проведшего в тесных отсеках. Он остановился на пороге транспорта, обвёл ангар взглядом — и в этом взгляде Вей прочёл не зависть, не злобу, а что-то совсем другое. Что-то похожее на тихое, почти болезненное счастье.
Человек, который три года ждал, чтобы оказаться здесь. И вот он здесь.