Дмитрий Федотов – Сказки мегаполиса (страница 12)
Арсений щепкой вынул из кружки лист, прихлебнул. Это был действительно хорошо заваренный чай, вкусный и душистый, словно туда для запаха положили смородиновый лист. Дед, посмеиваясь, наблюдал, как Арсений, отдуваясь и покрякивая, прихлебывает чай и слизывает сгущенку с ложки.
— А вы что же? — спохватился Арсений, подвигая бородатому банку со сгущенкой. — Угощайтесь. извините, не знаю как звать-то вас?
— Все зовут Нилом Степановым, так и ты величай, — бородатый оглянулся, тревожно прислушиваясь.
— Ну спасибо вам, Нил Степанович…
Дед вдруг схватил Арсения за шею и повалил на землю, приговаривая:
— На здоровьечко, на здоровьечко… — сам он брякнулся рядом и возбужденно зашептал: —Ну, сейчас она дохнет! Ты в землю уткнись, легче будет. Во, во, пошло!
Арсений почувствовал, как противно заныли виски, голова закружилась, по телу прошла волна озноба! I Дохнуло опаляющим ветром. Воздух словно густел и быстро нагревался, обжигая легкие. Стало невыносимо жарко. Арсений уже было хотел вскочить и бежать подальше, и побежал бы, но его крепко держал бородатый Нил Степанович. Пекло вдруг спало, так же неожиданно, как пришло. Арсений облегченно вздохнул и приподнял голову, но тут же получил крепкий подзатыльник от деда Нила и уткнулся носом в землю.
— Не спеши, коза, все волки твои будут, — проворчал дед, и Арсений ощутил, что вокруг резко похолодало. Деревья покрылись инеем, в лесу повис густой туман. Мороз крепчал, становился невыносимым, ломал суставы, останавливал кровь. Арсений почувствовал, что замерзает, острая боль в спине была последним, что он помнил. Очнулся он от того, что дед Нила энергично растирал ему спину, приговаривая:
— Тут и наплачешься, тут и напляшешься. Слышь-ка, вставай. Все, она уже вздохнула. Теперь ей надолго хватит. Эка, наделала делов, — бородатый Нил Степанович поднял смерзшийся комочек, подержал его в ладонях, подышал на него, и комочек вдруг ожил, чирикнул и улетел.
— Кто это был, Нил Степанович? — спросил Арсений, приходя в себя.
— Пичуга, известное дело.
— Да нет. Кто дышал-то?
А кто ее знает? — дед Нила задумчиво почесал затылок: — Одному всей премудрости не пройти. Только дышит она, сам же видал. Во какая штука. Огнем дышит, полымем пышет.
— Нил Степанович, может, и нет никого, а? — растерянно спросил Арсений. — Может, здесь аномальные климатические условия?
— Может, и нет, а может, и есть. Бог — старый чудотворец. Вот папаша мой вернется, так скажет.
— А он что — знает? Видел?
— Он и пошел разузнать, кто это заживо чудеса творит, — дед Нила завернул в тряпицу остатки сала, собрал в руку соль, высыпал в склянку и стал укладывать все в мешок:
— Так он давно ушел, отец-то?
— Да не так, чтобы очень. Годов пятьдесят, наверное, — Нил Степанович вновь разгладил бороду, — или шестьдесят.
Арсений посмотрел на деда, пожал плечами: «Все-таки ненормальный он какой-то!»
— Вот ты, Арсений, человек не порченый вроде, — дед Нила, завязав мешок, выколачивал из трубки остатки табака, — а ленивый. Мозги у тебя ленивые, думать не хотят, поэтому ты всех дураками и обзываешь.
— Так ведь некогда думать, Нил Степанович, — попытался оправдаться Арсений. — Делай, а если время остается, тогда уж думай, что же это ты наделал. Но времени-то не остается. Вот и отучиваемся помаленьку.
— Плохо, Арсений.
— Да я знаю.
Затрещали кусты, и на поляну выскочила девчушка лет шести. Она быстро огляделась и, заметив их, обрадованно закричала:
— Деда Нила, я тебя ищу!
— Не шуми, егоза. Садись, молочка попей. — Нил Степанович достал фляжку и налил девочке кружку молока. Арсений отчетливо видел, что это было именно молоко. Девчушка уселась рядом с дедом и взяла у него кружку. Она пила молоко, время от времени поглядывая на деда Нила и кивая ему головой. Наконец допила, поцеловала деда, бросила быстрый взгляд на Арсения и убежала.
— Что же это она, искала, искала и убежала сразу? — спросил Арсений, вставая и разминая ноги.
— Я вот тебе побалую! — дед Нила сердито погрозил кому-то пальцем.
— Кому это вы, Нил Степанович?!
— Да ей, кому же еще. Опять с медведями балуется. Говорил же — не приручай живность.
— А почему приручать нельзя? — удивился Арсений.
— Да потому, — сердито буркнул дед. — Люди-то разные бывают. Блажен человек и скоты милует. Подзовет да малинкой, аль еще чем угостит. А другой покличет: «Миша, миша». Миша выйдет, а он ему из двух стволов промеж глаз и всадит. Вот холера, никак не вычищается! — Нил Степанович раздраженно ударил трубкой об корягу. — А я за всеми следить не успеваю. Больно много народу ходит.
— Ну что ж, спасибо вам, Нил Степанович, еще раз за угощение. Мне пора. — Арсений отряхнул штормовку, закинул рюкзак на плечо. — Нужно еще ночлег найти.
— Да где ж ты его сейчас найдешь? — дед глянул на Арсения и принялся набивать трубку новой порцией табака. — Ступай ко мне в избушку, там и заночуешь!
— Да неудобно как-то, Нил Степанович. Я вам уже и так надоел…
— Ладно, засовестился. Мне не в тягость. Иди по этой дороге, — дед махнул рукой, показывая направление, — прямо к избушке и выйдешь. Извини уж, что не провожаю. Мне тут кое-кого еще подождать надобно.
Арсений еще раз поблагодарил деда, поправил рюкзак и двинулся по указанной дороге. «Зря я с дедом не остался, — размышлял он. — Кого он там ждет? Похоже, он много чего знает, нужно только расспросить его как следует». Зашелестела листва деревьев и пронесся протяжный, похожий на стон, вздох. Арсений остановился, всматриваясь в темноту. Поежился. «Однако, неуютно здесь одному! Этого Рублевского можно понять! Кой черт понес меня!.. И Ваську нужно было собой взять, а не оставлять делать эти дерьмовые анализы! Все равно придется к деду идти. Не стоило уходить, у костра бы и переночевал», — с сожалением подумал Арсений и торопливо двинулся дальше.
«С чего начать, понятия не имею. Ладно, переночую в дедовой избушке, а завтра его обязательно нужно найти». Он еще некоторое время шел по дороге, внимательно всматриваясь под ноги, пока между деревьями не забрезжил свет. Арсений заспешил: «Избушка, наверное? Есть там уже кто-то, что ли?» Однако вышел он не к избушке, а на ту же самую поляну, с которой ушел полчаса назад. Горел костер. У костра, спиной к нему, сидел дед Нила и покуривал трубку.
— Вернулся, значит? — спросил он, не оборачиваясь. Арсений в полном недоумении огляделся.
— Да я не возвращался, вроде…
— Значит, это тебя дорога вернула. Или сам захотел вернуться, вот и вернулся. — Дед Нила кряхтя поднялся. — Ладно, чего уж там. Пошли. Сегодня уже ждать бесполезно. Сдается, не придет сегодня. Сейчас вот костерок загашу и пойдем. — Он затоптал костер, собрал свой мешок и двинулся вперед. — Не отставай, держись за мной, — бросил через плечо. Некоторое время шли молча, потом Арсений не выдержал:
— Я вот спросить хотел, кого…
— Знаю, — перебил Нил Степанович. — Завтра и спросишь, а может, и сам увидишь. Сегодня поздно уже попусту вопросы задавать. Стой. — Дед остановился, прислушиваясь. Опять пронесся протяжный стон.
— Затосковала, значит, — непонятно произнес дед Нила. Арсению стало не по себе и он подошел поближе к деду. Тот лукаво глянул на него и усмехнулся. — Однако, одному тебе здесь несладко придется. Поживи пока у меня. А как напарник твой приедет, тогда уж разведывать двинетесь. Напарника твоего Василием кличут, что ли? — спросил дед и сам себе ответил:
— Знаю, что Василием. Ну, пошли дальше, — он повернулся и зашагал в обратную сторону.
— Нам разве назад? — спросил удивленный Арсений.
Эх-хе, — усмехнулся дед, не отвечая.
Минут через пятнадцать дорога вывела их к дедовой избушке.
— Ну, заходи, Арсений Валерьевич, гостем будешь, — весело сказал Нил Степанович, отворяя дверь, — как говорится: гость в дом — Бог в дом.
— Вы нашу-то речь послушайте, приневольтесь, скушайте. А как давно это было, уж и не помню. Только был я в ту пору совсем еще мальчонком сопливым, и дед меня частенько за уши таскал за то, что мы горячий лист в бочки с квашеной капустой подбрасывали. Бывало залезешь в погреб, подбросишь в кадку и ждешь. Хозяева за капустой, а из бочки аж пар идет и щами пахнет. Капуста пропадает, конечно. Вареную ее недолго сохранишь, хотя и квашеную, но смеху для всей деревенской ребятни хватает. Деревня у нас тогда большая была, дворов двести, а то и более. Да народ все интересный, такие штуки выкидывали, что и не привидится. Дед мой, к примеру, лошадь свою разговаривать учил. Что спрашиваешь? Выучил? Ну а как же! Да только та лошадь ему такое сказала, что он надолго к таким шуткам успокоился. Да не в лошади дело, пес с ней. От деда я много всего наслушался, в особенности, когда он навеселе. И пить-то он вроде не пил, а и мимо не лил. По трезвости молчит, ну а уж как за хвосты хватит, успевай уши развешивай, наплетет с три короба. Правда али нет, не ведаю, про то сам кумекай.
Жили они в бедности. Царские-то глазенапы все выгребали. Словом, жить бы еще, да в животе стало тощо. Порешили они, коли белый свет на волю дан, ехать на свободные земли, подальше от людей, поближе к местам, где зверья много, да земли пахотные. Собрались несколько семей и двинулись. Долго ли ехали, коротко ли, а добрались до этого Места. Здесь с ними конфузия и приключилась. Дед сказывал, будто останавливаться они здесь и не хотели вовсе. Однако было им то ли видение, то ли приказ услыхали: «Останавливайтесь здесь». Перепугались они крепко, известно дело, из-за куста и свинья остра. Глаза растащили, лошадей хлестнули и понеслись прочь. Опамятовали, глядь назад, на это Место вернулись. Развернули лошадей в другую сторону, да снова сюда прискакали. Поехали бы вскачь, ан сиди да плачь. Словом, не отпустило их Место. Помаленьку успокоились, поняли — хоть и рано, а ночевать придется. Стали обосновываться. Избы ставить, лес пилить, раскорчевывать, поля распахивать. Хоть по-старому, хоть по-новому, без хлеба не прожить. Жизнь налаживаться стала. Любопытство в людях проснулось. Народ, он, известно, завсегда знать хотит, отчего мужик в кафтане, а а баба в сарафане. Стали окрест природу разведывать. А места кругом мрачные, особенно Черное болото да Гора подле него, словно для ведьминых шабашей назначенная. Слух прошел, будто живет в той Горе Зеленый Ящур. Народ верить не верил, а предпочитал держаться от болота на благородной дистанции. С другого боку заглянуть, зверь в лесу непуганый, гриба, ягоды прорва, живи — людей весели, не ленись — сам веселись. Однако, где беда ни шаталась, а и к нам прикатилась. Стали из деревни бабы пропадать. Без крику и брани куда-то исчезают. Одна ушла белье полоскать, ан и не знают где искать. Мужики посуетились, посуетились, да толку с той суеты чуть. Оно известно, как в лесу искать. Порешили, лучше воротиться, чем без толку блудиться. Прошли сутки с неделей без семи дней, глядь — другая пропала. С вечера корову подоила, в избе прибралась и ушла. Муж на порог, а ее и след простыл, куда делась не ведает. Бабья-то дорога понятная, от печи до порога. Тут уж неладное заподозрили. Кто-то шепнул, будто баб Зеленый Ящур уворовывает. Жил тогда в деревне мужик по имени Гурий. Здоровьем его Бог не обидел. Сучок в кулаке сожмет, так из него сок пойдет. Гурий тот и молвит: «Не позволю чуде-юде, мосальской губе, над бабами измываться! Коли оно мою жену тронет, само будет в обороне. Я его не то руками, зубами задушу!» Орать-то, орет, а в лес не идет. Мужики ему втолковывают: «Что ты, мол, разошелся? Хвастать — не косить, спина не болит». А Гурий знай себе распаляется. Недаром однако ж говорится — хвались, да назад оглянись. Не успела стриженая девка косы заплести, как у Гурия жена пропала. Тут, понимаешь, нашел на людей страх. Сбились все около Гурьевского дома, что делать — не ведают. А Гурий сам белее белья стал, слово вымолвить не может, стоит, заикается. И раздался здесь Голос: «Полно браниться, пришла пора подраться. Что же ты, Гурий, выходи? Аль колени подкосились?» Никого не видно, а Голос слышен: «Что стоишь, как вкопанный, глазами хлопаешь? Иди, Гурий». Гурия ровно в спину кто толкает. Он упирается, да наземь бросился, так его волоком к Черному болоту потащило.