Дмитрий Ермаков – Тайный остров (страница 2)
Вечер сегодня тихий. Завтра, в воскресенье, «на обещанный» шумно будет, вся округа соберётся.
Престольный-то у них Покрова. А «обещанный» – Всех Святых праздник. В каждой деревне или селе издавна «по обещанию» справляют какой-либо церковный праздник…
«Церкви нет, а праздник остался? Вот как! – удивился сам себе старик. – А без церкви дак чего – фулиганство одно!..»
Дед Попов ещё долго сидел на колокольне один… Смотрел и ничего не видел – вспоминал, думал…
Это теперь лучше не упоминать, а раньше не скрывали – все знали (да и сегодня помнят), что в семье Поповых в каждом поколении монахи были. Или кто-либо из братьев, или дочь в монастырь уйдёт. Были и иеромонахи среди них (оттого, может, и фамилия – Поповы – пошла). И у него брат был монахом – умер уже. Вот и сам он – не монах, а всё ж, как инвалидом в Семигорье вернулся, – всё при церкви. Раньше сторожем, теперь вот так получилось… Да что ж делать-то? И батюшка-страдалец, отец Анатолий, перед тем как забрали его и церковь закрыли, благословил Николая, просил, чтобы тот при церкви оставался, по возможности хранил от осквернения алтарь. И дед Попов никого в алтарь не пустил, запер на замок да и всё – кладовка, мол, там. Иконы, какие смог, тоже прибрал, многие из них разобрали по домам бывшие прихожане…
Старик отбил девятичасовые «склянки», постоял ещё, посмотрел на розовеющее в закатном солнце озеро, на зарождающийся туман, тонкие пряди которого начинали свиваться над водой, на всю эту округу, поля которой исходил он с косой и плугом ещё до призыва на морскую службу, на тропки, которые в детстве уминал босыми пятками…
Спустился с колокольни, привычно управляясь одной рукой, запер низкую деревянную дверь большим навесным замком. Пошёл вокруг церкви, мимо и между могил.
В кустах возня и смех. Ясно: парни сирень рвут. Николай Иванович особо не ругался, лишь бы не баловали, могилы не трогали. Но сейчас увидел на примогильной скамейке парня и девушку. Как положено – его пиджак у неё на плечах, и рука его тоже на её плечах, и что-то шепчет ей в ухо, а она его веточкой сиреневой по губам…
Услышав шаги старика, девушка сорвалась с места.
– Да, подожди, – парень её удерживал за руку. – Чего тебе, дед? – к старику обернулся.
– Да мне-то ничего… Это вы другого места не нашли… Ты, вроде, не наш… С Космова, что ли?
– Не твоё дело, дед, – огрызнулся парень и побежал за вырвавшейся всё-таки девушкой.
– Я вот тебе дам – не твоё дело! Вот парням-то, скажу – наваляют. Ишь ты… – недовольно бурчал старик, короткими шажками подвигаясь по тропке между могил.
«А девка-то, Валька, что ли, Костромина? Похоже, что Валька… Ох, быстро растут – давно ли соплюшка тоже была. С дедом-то её, с Андреем, смеялись, что вот бы Ванька-то взял бы Вальку – породнились бы… А она, вон, с каким-то уж жмётся. Да это вроде Митька – бухгалтер кружевной артели… А Ванька так о девках и не думает, а ведь… Сколько же ему получается-то?.. Иван, отец его, в конце семнадцатого приходил. Значит, этот-то Ванька – с восемнадцатого. Сколько это получается-то?.. Пора. Пора уж жениться-то ему… Да ведь и я такой же был. Все мы, Поповы, такие… Да…»
Вот и могила дружка его Андрея Костромина, с деревянным тёмным крестом. Пятнадцать лет, как в могиле Андрей, одногодок его… «А я вот зажился… А и хочется пожить-то. Помирать пора, а хочется…»
«А вот и Александра Харитоновна моя… Вот и ты…» К могиле жены подошёл, постоял, прошептал что-то, кивнул. Дальше пошёл…
Озеро нынче спокойное. А бывает – подует дольник-ветер вдоль озера, которое вытянуто, как щука, с юга на север, и разгонит волну – страшно…
Иван Попов спускается по тропке за огородами, прямо к озеру. Вечереет. И долго ещё после зорьки будет витать миражный, забелённый туманом свет. Потом на краткий миг стемнеет – и снова заря, уже утренняя…
Роста Иван небольшого, но плечистый, ладный, волосы светло-русые, глаза серые – летом до голубизны выгорают… Мать его, Катерина, бывает, глянет нечаянно, ахнет – отец же вылитый! На деда своего – Николая Ивановича – тоже похож.
Семилетку Иван не кончил (семилетняя школа помещается в том же доме, где раньше была церковно-приходская, неподалёку от храма). Из-за ерунды вроде и получилось-то, а – наотрез: не пойду больше и всё тут!
Учился Иван не очень хорошо, но школу любил, старался. В одном с ним классе учился Митька Дойников. Тот вроде и не старался, а отличник был, на лету всё схватывал. В любых делах – Митька заводила. А насмешник такой, что не дай бог на язык ему попасться. Ванька попался.
В пятый класс он пошёл в пиджаке, перешитом матерью из старого отцовского. Радовался – настоящий пиджак, как у взрослого!.. И чего Митька смешного нашёл – давай смеяться, пальцем тыкать: «Батькин пиджак, батькин пиджак!» (А Ваньке особенно обидно, оттого что отца-то своего он в глаза не видывал.) Смеётся Дойников да ещё такие рожи корчит, что и весь класс – впокатушку. Ванька и сорвался, убежал. И с тех пор в школу – ни ногой. Хоть мать и силком заставить пыталась и со слезами: «Не позорь меня перед людьми. Скажут – безотцовщина, дак и не выучился…» Даже директор школы Антон Сергеевич приходил, с матерью и с ним разговаривал… Нет, не стал больше Ванька учиться. В колхоз работать пошёл. С тех пор – все работы прошёл. Сначала отправили его со «старши́м» огород пахать (на колхозном огороде сажали картошку, морковь, огурцы, капусту). Гряду пахать – это не как поле под жито, надо лошадь левее плуга держать. Вот он, Ванька, и направлял её, а старшой плуг вёл…
Потом уже Иван сам и боронил, и поле пахал. Приметил председатель его тягу к механизмам – на конную молотилку поставил. Тут уже двое парнишек лошадей подгоняют, а он за старшего – снопы на барабан подкладывает, когда нужно, то механизм смазывает, настраивает… Так вот уже несколько лет у него и идёт работа в колхозе: весной пашет, летом косит траву на конной косилке, потом зерновые – ячмень, рожь, овёс – косит, затем осенью он же и молотит на конной молотилке. Часть зерна в колхозе сушили и молотили по старинке – в овинах, цепами. Зимой парень вывозил в поле навоз, возил сено, дрова… Всё у него хорошо получалось, всё ему нравилось в этой работе, и не жалел Иван, что из школы ушёл.
С девушками он, и правда, не гулял. Как в школе ещё в Вальку Костромину влюбился, так ведь на других и не смотрел, а и ей-то сказать не мог. Не то что сказать – выдать себя хоть чем-то боялся… А она в последнее время с Митькой Дойниковым гуляет…
Года два назад, весной, Ванька (да и все, кто не поленился) хорошо рыбы взял. Сети ставили прямо на водополье (луге, заливаемом в половодье), и рыба в считанные минуты сети забивала, успевай только освобождать и снова забрасывать.
И поехали удачливые рыбаки-семигоры в город на базар, рыбу продавать. Иван в их числе. Хорошо заработал. Там, в городе, и купил гармошку. Почти что все деньги на неё извёл.
Мать узнала – только руками развела, хотела хлестнуть его мокрой тряпкой, да махнула, отвернулась, ушла… Отец-то его, муж её, тоже играл, продала она гармонь, когда одна с дочерью и сыном осталась…
Иван быстро на гармони играть выучился. Может, для того больше и выучился, чтоб с пляской не приставали: не умел он плясать, стеснялся…
Но что бы причиной ни было, – а играть он любит. Ах, как гармошка ему нравится! Розовые меха, перламутровые кнопки, кожаные ремни, податливый его пальцам голос… Всю душу его гармошка выпеть может. И ведь никто не учил. Сам, на слух, любую мелодию (не только под пляску, но и песни) подобрать может…
Тропа петляет среди ивовых кустов и зарослей осоки. Взлетел из травы голенастый, с длинным кривым клювом кулик. Слышны пронзительные крики чаек впереди, на озере. Стрекозы перелетают со стебля на стебель, зависают в воздухе. Их так много, что кажется, это они своими слюдяными, синеватыми, поблёскивающими на солнце крылышками и делают лёгкий ветерок…
Иван вышел на берег, столкнул на воду лежавшую в траве плоскодонку, влез, вставил вёсла в уключины, погрёб.
И ещё долго шуршали вёсла и борта о хвощи и осоку, пока лодка не вышла на чистую воду.
Солнце садится в заозёрный лес. Вода – лазоревая, розовая, сиреневая…
Сеть поставлена от прибрежной мелкоты (от того места, где заканчивалась озёрная трава) в глубь озера, к середине, натянута между двумя крепко вбитыми в глинистое дно батогами. По верхнему краю сетки – берестяные поплавки, по нижнему – грузила (две тяжёлые ржавые гайки от какого-то механизма и старинные – из обожжённой глины с камнем внутри).
Сетку Иван не снимал – только проверял, склонившись, поднимал кусок сети, вынимал рыбу. Всё больше лещ, но вот и щука, вот и хищные горбатые окуни, вот и царь-рыба – нельма.
…Так бывает на озере: туман сгущается вдруг, внезапно, такой, что не видишь пальцев собственной вытянутой руки.
Да где же берег-то? Уж какой бы ни был туман, а в своём-то озере не заблудится ведь семигор…
Но не шуршат вёсла осокой – будто не к берегу, а дальше в озеро плывёт Иван.
И вдруг лодка упёрлась в берег. Он потыкал веслом, раздвигая туман, вылез, поддёрнул лодку за носовую цепь. Звуки будто вязли в набухшем воздухе – не слышен ни плеск воды, ни звон цепи.
Еле виднелись вблизи кусты, деревья… Иван не узнавал место.