Дмитрий Ермаков – Тайный остров (страница 1)
Дмитрий Ермаков
Тайный остров
Серия «Дети войны» основана в 2010 году
© Ермаков Д. А., 2025
© Оформление. ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2025
Глава первая
Семигорье – главное село округи – раскинулось вблизи синего Сухтинского озера, чуть в стороне от главной дороги, на долгом пологом склоне холма. Церковь в окружении тихих могил стоит на вершине, три изогнутые улички – избы с палисадами, сараи, бани, огороды – сбегают в сторону озера… Но до озера улицы не добегают – будто растворяются в травах и кустах водополья…
С холма видны, если глядеть в одну сторону, – воды Сухтинского озера, изгиб впадающей в него речки в травяных берегах, серая дорога вдоль воды (пересекая речку, большая дорога, сворачивает от озера, огибает холм и село и потом снова приближается к озёрной глади); по другую сторону – невысокие длинные холмы (из Семигорья видны шесть холмов – отсюда, наверное, название и всей волости, и села, ведь оно стоит на седьмом холме). По склонам раскинулись поля, видны крыши деревень, леса, ленты дорог, русла ручьёв и речушек, обозначенные зелёным кружевом береговых кустов…
К 1941 году Семигорье – центр Семигорского сельсовета, центральная усадьба колхоза «Сталинский ударник» (в нём ещё пять окрестных деревень). Тут же и контора кружевной артели: ведь почти все женщины в округе – от пятилетней девчонки до столетней старухи – кружевницы…
В бывшей Покровской церкви теперь «пожарка»: колокольня – готовая пожарная каланча, а внизу, в самом помещении храма, нелепые в огромном пространстве – телега с бочкой и шлангом, кой-какой пожарный инструмент – вёдра, лопаты, топоры, багры, в отдельной выгородке – сено для мерина. Сам же мерин Соколик, исключённый по старости из колхоза, тихо живёт в отдельном сарайчике рядом с церковью, летом гуляет на длинной привязи там, где определит ему конюх.
Постоянных пожарных двое – однорукий дед Попов, которому предписано наблюдение с колокольни-каланчи за округой и немедленная подача сигнала в случае замеченного пожара, и Оська-поляк – пожарный-конюх.
Такие строгие противопожарные меры приняты совместным решением колхоза и сельсовета после прошлогоднего пожара. Осенью, во время сушки зерна, загорелся овин. Огонь едва на крайние бани не перекинулся, тогда бы уж и селу несдобровать.
Село-то отстояли, а вот несколько тонн зерна – в снопах и уже вымолоченного – напрочь сгорело.
Злого умысла в том, конечно, не было: караульщик, Васька Косой, поддерживавший огонь, просто-напросто уснул, ладно хоть сам не сгорел.
Бригадир, отвечавший за сушку, Степан Бугаев, первым к горящему овину прибежал. Васька, ошалевший от страха, сидел, обхватив голову, под дымящейся стеной. Степан за ворот его схватил, оттащил, пинка под зад дал… Прибежали ещё люди. Пытались тушить… Не спасли зерно.
Когда из района следователь приехал, Степан вдруг и скажи, что это он в ту ночь дежурил. «А вот председатель говорит, что дежурил Василий Ляпин…» – следователь ему в ответ. «Нет. Я его подменил. Ваське надо было картошку копать, он же один у матери-то, вот я и подменил». Так ведь и взял вину на себя – отчаянная голова. Пять лет дали. «Ты зачем это сделал-то?» – его спрашивали. А он: «А чего мне? Васька – он убогий, инвалид… Куда ему… А я хоть мир погляжу», – несколько небрежно говорил Степан.
Отправляясь в городскую тюрьму, оставлял он одних престарелых родителей. Сестра Мария – замужем в городе…
Вот после того пожара и «пожарку» устроили…
Сейчас на звоннице колокольни сидят трое: Николай Иванович Попов – старый моряк, участник Цусимы (вместо левой руки у него культя до локтя), Осип Поляков, внук ссыльного поляка, – длинный, худой, с вытянутым унылым лицом кадыкастый парень (пора бы уже и мужиком быть, да всё жениться не может) и присоединившийся к ним любитель умной беседы и коллективного газетного чтения очкастый ветеринар Глотов. Он умеет строить смешные рожи или же напускать на себя важность, так что, бывает, и не поймёшь всерьёз он что-то говорит или шутит. Однако же – человек уважаемый, в городе учёный.
Читают, кажется, «Известия»…
– Да не части ты, Сано! – ругнул дед Попов ветеринара. – Помедленнее, да внятно читай, а то шамкаешь… Как…
– Сам, ты, Николай Иванович, шамкаешь, – огрызнулся Глотов, но читать стал медленнее. Попов довольно кивнул и стал особо внимательно слушать «про япошек»…
– Севернее Самшуя, – Глотов успел тут вставить «ух ты!» и подмигнуть Полякову, – продолжаются бои около Лубао. В этих боях японцы потеряли двести человек. К юго-востоку от Кантона японский отряд в четыреста человек атаковал китайские позиции в окрестностях Шэньчуня. – И опять своё «ух ты» вставил и подмигнул, а Оська усмехнулся в ответ, старик же ничего не заметил. – После боя, длившегося всю ночь, атакующие вынуждены были отступить…
– Ишь ты, огрызаются китайцы-то… А нам дак наваляли япошки… – заговорил снова Попов. – Обидно – мы по ним палим, не достаём, а они кажный раз – точное попаданьё…
– Ну, завёл опять… – Глотов прекратил чтение. – Скажи ещё, что рис невкусный.
Николай Иванович Попов, два года после Цусимского сражения пробывший в японском плену, часто вспоминал то время, ругал «морское командование» и «японскую крупу», то есть – рис…
– А тебя бы два года той крупой кормили! – ругнулся он на Глотова. – Оська, там не пора ли склянки-то бить? – Полякова спросил. (Это председатель колхоза Коновалов ввёл – в шесть утра, потом в девять, в полдень и далее через три часа до девяти вечера «бить часы», чтобы «дисциплинировать тружеников колхоза».)
Осип достал из кармана штанов часы с откидной крышкой (говорят, что часы ещё его дедом из Польши привезены), неторопливо нажал рычажок сбоку; не сразу, будто подчиняясь неторопливости владельца, часы откинули крышку…
– Нет, не пора, пятнадцать минут ещё…
И продолжилась политическая беседа:
– Вот мы с немцами договорились, мировую подписали, а японцы с китайцами – никак. Не хотят мира япошки! – говорит старик Попов, щёлкая при этом пальцем по газете.
– Гитлер – хитрый лис, обведёт Сталина… – говорит многозначительно Глотов, будто знает что-то такое, чего не знают другие.
– Ты это брось… – недовольно бросает Попов. – Хитёр Гитлер, да ведь и Сталин не глуп!
– Дай-ка, Александр Петрович, твоих-то покурить, – смущённо просит Оська Поляков у ветеринара, который вчера вернулся из города с районного совещания и привёз «Казбек»…
– Тут дак и Александр Петрович, а то дак всё – Сано, Сано… – недовольно бормочет Глотов, напуская на себя смешную обиженность, перебирая губами, будто бормоча что-то ещё. Достаёт портсигар, неторопливо раскрывает.
Оська двумя плоскими пальцами, с жёлтыми от курева ногтями, достаёт папиросу, прикуривает, опять смотрит на часы, берётся за верёвку, привязанную к языку маленькому колокола.
– Только что говорил – пятнадцать минут… – удивляется Глотов.
Оська только отмахивается, не выпуская папиросу изо рта, дёргает верёвку. Дребезжащий звук скачет по селу, по ближним полям, будто вязнет в кустах у леса и у озера.
– Вот кто велел большой-то колокол скидывать? Мешал он им… – недовольно кряхтит дед Попов. – Это ж недоразумение, будто чугунок треснутый брякочет, – говорит о звоне маленького колокола и, отмахиваясь от табачного дыма, продолжает: – Нашли место дымить! Церковь ведь тут…
– Нету больше церкви, – твёрдо и даже вроде бы зло ответил Глотов. – Пожарка тут у нас, – добавил с видимой издёвкой.
Разорённая церковь – боль старика Попова, да тут и он не волен что-то сделать… Хоть алтарь запер, хоть иконы по добрым рукам раздал…
А большой колокол скинули «сельсоветчики» и комсомольцы ещё лет десять назад. В тот же год закрыли церковь, был арестован и выслан, как говорили, куда-то «на Печору» священник отец Анатолий и образован колхоз… На колоколе была медаль с изображением Императора Александра – тем, видно, и не угодил. При падении колокол раскололся. Осколки и мелкие колокола-подголоски куда-то увезли… (Поговаривали, что из колокольного металла делают тракторы, но никто до сей поры в Семигорье тракторов не видывал.) Оставили вот этот один маленький колокол – «для сигнализации»…
Шесть дребезжаще звенящих ударов. Шесть часов вечера.
Все трое смотрят на округу… Озеро всё в золотистых солнечных чешуйках. Безветрие. Ласточки высоко стригут воздух острыми крылышками. Возвращаются с работ колхозники. Одна бригада припозднилась: домётывает стог за «косминским» лесом. Без понукания тянется от дальней выгороды по прогону колхозное стадо, и пастух Кукушкин во всепогодном плаще дремлет, покачиваясь на вислобрюхой лошадке. Из-за ближнего леска мальчишка-пастушок гонит овец и коз. В палисадах и у могилок вкруг церкви цветёт сирень, сладкий дух её к вечеру становится ещё ощутимее…
– Пойду стадо принимать, – говорит ветеринар.
– Пойду мерина заставать, – говорит Оська-поляк.
И оба уходят. Николай Иванович Попов остаётся. Он вспоминает годы, когда, как и все мальчишки, за счастье считал побывать на этой колокольне, дёрнуть за верёвку, привязанную к языку большого колокола, оглохнуть от праздничного перезвона… Да, другая жизнь, совсем другая, пришла. Будто и не было детства, молодости, будто уже и не он служил на военном корабле, был в далёкой Японии, видел, возвращаясь из плена, Китай, Сибирь, Урал, Москву…