Дмитрий Емельянов – Бремя Власти (страница 15)
Ольгерд поднял глаза и увидел, что он последний, в ладье больше никого не осталось. На причале тоже было пусто, все торопились к воротам вслед за конунгом, и только одинокая женская фигура продолжала стоять в ожидании.
«Ирана!» — Ольгерд изумился тому, что совершенно забыл о ней. Не зная что сказать, он брякнул первое подвернувшееся на ум.
— Ты чего здесь? — Брякнул и тут же сморщился, понимая глупость и неуместность сказанного.
В глазах девушки блеснул злой насмешливый огонек, но она удержалась от обидных слов.
— Да вот, пришла посмотреть как ты. — Она смерила его взглядом. — Вижу цел и невредим, хвала небесам.
— Что со мной будет-то! — Он махнул рукой, и Ирана успела отметить израненные ладони. Словно сворачивая все неловкости встречи, она спросила так, словно они и не расставались.
— Наказали то за что?
Бросив взгляд на руки, Ольгерд смутился.
— Да так, ни за что! Мелочи. — Рассказывать Иране про Ладу было бы совершеннейшим идиотизмом.
Девушка не стала настаивать, но в этот момент она вдруг почувствовала укол ревности, едва уловимо екнуло сердце, предупреждая об опасности. Если бы ее сейчас спросили, любит ли она Ольгерда, то она, не задумываясь, ответила: «Нет! В моем сердце нет места для любви, оно все целиком отдано только одному чувству — мести!»
Она не хотела любить и не искала его любви, но все же Ирана считала Ольгерда своим и только своим. Пусть не мужем, не мужчиной, а кем-то другим, возможно, орудием мести, кинжалом правосудия, кем-то тем, кто позволит ей утолить ту безумную жажду крови, что, не утихая, горела в ее сердце. И своим она не собиралась делиться ни с кем.
Ревность кольнула ее в сердце, рисуя присутствие другой рядом с Ольгердом. В самой глубине неосознанно зашевелился страх. «Надо торопиться! Если он бросит меня, то я не сумею отомстить».
С этой мыслью она пошла вслед за Ольгердом и до самого Длинного дома двигалась в этой странной задумчивости. Там, на площади, Рорик раздавал наряды и объяснял, чем они в первую очередь займутся, что заберут с собой, а что оставят здесь. Увидев подходящего Ольгерда, он прервался и, повернувшись к Тури, добавил, словно бы возвращаясь к уже сказанному.
— Этого, — Рорик указал на племянника, — возьмешь с собой. На охоте пользы от него немного, но дотащить добычу поможет.
Он сказал это специально громко и, увидев как Ольгерд закусил от обиды губу, подумал: «Ничего. Пусть осознает свое место и не зарывается».
Этот появившийся нюанс Ирана заметила почти интуитивно и тоже добавила к мотивам, побуждающим к действию. «Между ними словно черная кошка пробежала. — Девушка уловила исходящее напряжение. — Они смотрят друг на друга так, будто что-то делят и до сих пор разделить не могут».
Голос Рорика продолжал звучать над площадью, но доходил до нее какими-то отрывками.
— Союз с вендами… Беру за себя дочь посадника Хольмгарда… Пробудем здесь неделю, не меньше… Надо подумать о провизии… На обратную дорогу тоже надо запастись мясом.
«Дочь посадника Хольмгарда!» От этих слов Ирану словно обожгло изнутри: «Это она! Это из-за нее Оли на дядю смотрит как на врага! А тот знает и видит это! Опасность нависла над головой Ольгерда, ведь Рорик не из тех, кто прощает неповиновение».
Тревога и сомнения в ее голове вдруг сменились настойчивым утверждением: «Надо действовать! Надо действовать и времени у меня в обрез». Не дожидаясь окончания сбора, она развернулась и потихоньку пошла обратно. Не понимая и не вдаваясь в реалии того, что ее действительно напугало, девушка вдруг в одночасье поверила внутреннему чувству и интуиции, настойчиво бьющей тревогу.
«Что же делать⁈ Что же делать⁈ — В каком-то задумчивом исступлении раз за разом повторяла Ирана, шагая к дальней крепостной стене. — Если ссора выйдет наружу, то Рорик, не задумываясь, убьет Ольгерда, а без него мне не отомстить им. Да что там, меня тоже, скорее всего, прирежут где-нибудь здесь. Ведьму они с собой не возьмут! Значит что⁈ Значит надо покончить со всеми ними здесь, пока у меня есть время. Но как⁈»
Она вдруг остановилась и уставилась на угол стены. Там в тени выступа из черной земли выступали две белые грибные шляпки. Этот гриб она узнала бы из тысячи, дед называл его «белая смерть», и его здесь никак не должно было быть.
«Сейчас весна, снег недавно сошел, какие грибы! — Ошеломленно Ирана уставилась на две белые точки посреди мокрой земляной каши. — Ой, непростые это грибочки, и появились они здесь не просто-так. Я спросила, и небеса дали мне свой ответ! — Она истово подняла глаза к небу. — Спасибо! Спасибо тебе, Пер многорукий, спасибо, мать Иранья! Теперь я знаю, что делать!»
Туша оленя давила на плечи, делая шаг Ольгерда все тяжелее и тяжелее. Два дня назад он и еще семеро охотников вышли вместе с Тури из ворот Истигарда и отправились на север. Вблизи города зверя повыбили и пришлось уйти довольно далеко, прежде чем вышли на след. Первого оленя они взяли вчера под вечер и разделали его сразу, а второго только сегодня уже на обратном пути.
Тури тогда взглянул на солнце, прикинул что-то в уме и заявил:
— К вечеру доберемся, если не будем терять время. — Он провел глазами по лицам охотников и, выбрав Ольгерда, мотнул головой в сторону туши. — Бери зверя и пошли. — И уже на ходу, обгоняя парня, добавил. — Как выдохнешься, скажи, заменим.
Помня ехидную улыбочку Ингварсона при слове «выдохнешься», Ольгерд решил, что скорее сдохнет, чем признается в усталости. И вот уже пять часов как он тащит эту ношу на себе, и, кажется, будто ноги налились свинцом, а сама туша потяжелела раз в сто. К счастью на глаза все чаще стали попадаться знакомые места, а это значило, осталось недолго и надо только дотерпеть.
«Пусть утрутся, — зло выдохнул Ольгерд, — Хендриксы пощады не просят».
Не сбавляя шага, Тури оглянулся назад: «Вроде все спокойно, вся восьмерка идет позади след в след». Взгляд зацепился за красное, залитое потом лицо Ольгерда, и, покрутив ус, он хмыкнул. — «А мальчонка то неплох. Есть жила».
До городища оставалось всего-ничего, и вроде бы все было тихо, но что-то смущало старого воина. Подняв глаза к небу, Тури вдруг ясно осознал, что именно это и не дает ему покоя. Тишина! Уже давно должен был проявиться шум города, а его не было. Не доносилось ни тюканье топора, ни звяканье металла, а ведь эти чуждые лесу звуки разносятся ой как далеко.
В предчувствии беды Тури прибавил ходу. Тропа под ногами запетляла быстрее, и скоро они вышли на расчищенное перед городской стеной поле. Одного взгляда на сторожевую вышку Ингварсону хватило, чтобы понять — предчувствие не обмануло, в городе что-то случилось. На башне не было стражи, а такого у руголандцев отродясь не бывало.
Встревоженный он перешел на бег, крикнув уже на ходу.
— А ну ка за мной!
Все, кроме Ольгерда, рванули вслед за старшим, а тот лишь проводил их глазами, на бег сил уже не было. Утерев пот, он обвел взглядом округу и, не увидев никакой угрозы, решил не бросать тушу, а дотащить ее до конца.
— Чего ломанулись, — проворчал он, ускоряя шаг, — сказать то хоть что-нибудь можно было.
Восьмерка охотников скрылась в воротах, когда Ольгерд еще только доковылял до подножия вала. Поднимался он долго, приходилось часто останавливаться и выравнивать дыхание. Уже перед самой воротной башней уши вдруг разорвал душераздирающий вопль. Вот теперь сомнения уже не было. Не раздумывая, Ольгерд сбросил тушу оленя на землю и рванул в приоткрытую калитку.
Первое, что он увидел, повергло его в шок. Прямо посередине площади Ингварсон держал за волосы толстую повариху-суми, а та вопила как резаная. Рядом на залитой кровью земле валялись еще трое кухонных рабов с пробитыми головами.
— Что случилось⁈ — Взгляд Ольгерда ошарашено переходил с одной страшной картины на другую.
Тури лишь молча зыркнул в ответ и рывком поставил женщину на колени. Звякнул выходящий из ножен меч, жесткая рука оттянула голову, подставляя под сталь голую шею. Шр-р-р-р! Прошелестел клинок, и отчаянный крик умолк. Женская голова с выпученными глазами покатилась по песку.
Только сейчас Ольгерд увидел всю картину целиком. Вокруг длинного обеденного стола в лужах собственной блевотины лежали все те дружинники, что остались здесь в городище. Скрюченные позы и застывшие в муках лица говорили, что смерть их была не легкой. Его взгляд, как завороженный, прошелся по кругу и везде, везде было то же самое. В проулках домов, у скотного двора, на караульной вышке, повсюду валялись исковерканные тела товарищей, принявших лютую смерть.
«Рорик⁈» — Вспыхнуло в голове, и взгляд как по команде метнулся к торцу стола. Конунг сидел на своем месте, навалясь грудью на край и вытянув растопыренные руки. На сосновых досках остался кровавый след от его скрюченных пальцев, а искореженное болью лицо смотрело мертвыми глазами прямо на Ольгерда, будто бы спрашивая: «Как ты мог? Как ты мог поступить так со всеми нами?»
Ольгерд отшатнулся назад, чуть не выкрикнув вслух: «Это не я! Я не хотел! Я не думал, что вот так».
Он отступал в какой-то прострации, не видя и не слыша ничего кроме мутных белесых глаз и разинутого рта покойника, бросающего ему обвинения. Отступал, пока спина не уперлась в стену. Преграда полыхнула в сознании паникой, и это помогло ему собраться. Страх — постыден! В сердце воина не место страху, так внушали ему с колыбели, и одной только мысли, что он испугался, хватило, чтобы разозлиться на самого себя. Злость вернула его в реальность, и теперь в дополнение ко всему он увидел сбившуюся у сарая толпу рабов и слуг. Копья руголандцев держали их на прицеле, а Ингварсон с окровавленным мечом в руке мерил песок перед ними.