Дмитрий Донской – Переменная Икс (страница 3)
«Дорогим» Ирина не называла мужа со свадьбы. Живот предательски забурчал. Руки задрожали.
– Сколько? – просипел он.
– Пятьсот тысяч восемьдесят два рублика, Аркаша. Любимый! Это же не слишком много для нас? Может, микрозайм возьмём?
Аркадий медленно повернул голову и уставился на жену. Она продолжала клацать ногтем по экрану. «Любимый»? Значит, не врёт. Значит, всё пропало. Степан вылетел из окна или за долларовую ипотеку, или за микрозайм. А их выбросят из окна за неоплаченные заказы на маркетплейс.
– Рабочим – винтовки! Буржуям – верёвки! – за тонкой стенкой надрывал голос Виталик.
В этот момент зазвонил дешёвый смартфон Аркадия.
Внутренний комментатор, несмотря на поздний час, был на посту: «Ночной звонок. Варианты: 1. Морг. 2. Полиция. 3. Больница. Лотерея, где все выигрыши – поражения. Ставка сделана.»
Он поднес трубку к уху. Голос был женским, безличным и усталым, как голос объявлений в метро в конце смены:
– Это больница номер сорок шесть, больница Святой Евгении. У вас дочь, Алиса Турова? Доставлена с острым отравлением. Состояние тяжёлое. Реанимационное отделение. Вам нужно подъехать для подписания документов.
Слова долетели не сразу. Сперва он услышал только саундтрек: монотонные гудки аппаратов, приглушённые шаги, металлический лязг каталки. Звуки места, куда попадают, когда тело отказывается жить по правилам этого мира.
– Отравление? Чем?
– Предположительно… молоком с антибиотиками, учитывая наличие аллергии у пациентки, это серьёзно. Быстрее, пожалуйста. У нас поток.
Трубку положили.
– Что случилось? – взволнованно спросила жена.
– Алиса в реанимации. Молоко с антибиотиками. Аллергическая кома.
– Жива? Всё в порядке? Надо немедленно ехать! Одевайся! – Ирина отложила смартфон в сторону, вставая с кровати.
– Вызываю такси! – сказал Аркадий, отвернувшись, чтобы не мешать жене приводить себя в порядок.
Он щёлкнул по приложению такси «Муслим», подтвердил адрес, и снова повернулся к Ирине.
Она лежала под одеялом, самозабвенно клацая по экрану смартфона.
– Я тут подумала, Аркаш, зачем нам вдвоём ехать? Только время потратим впустую. Ты съезди один, разберись, денег врачу дай, а то я занята… Прикинь, Джонни Депп снова женится! Ничему его жизнь не учит! – Ирина принялась нервно хихикать, клацая по экрану смартфона.
Одевался он в полной темноте, на ощупь, тыкаясь ногами в разбросанные по полу вещи – немые свидетельства общего хаоса. Куртка, ключи. Носки опять куда-то запропастились – пришлось натягивать старые ботинки прямо на босу ногу, и холодная стелька обожгла кожу, как укор. На пороге обернулся. Полоска света из окна, от уличного фонаря, падала на спину Ирины, на жесткий бант её ночной рубашки, на работающий смартфон в её руках. Она не шевелилась.
Дорога до больницы стёрлась в одно сюрреалистичное пятно: тёмные улицы-тоннели, редкие фары как глаза потусторонних существ, его собственное лицо в зеркале заднего вида – маска панического спокойствия, за которой бушевала тихая истерика. Мозг работал в режиме калькулятора катастрофы: Аллергическая реакция. Реанимация. Инвалидность. Смерть. Следующая ступень – морг. Логичная, безупречная прогрессия. Алгоритм семьи Туровых.
Приёмный покой пах хлоркой – стандартный муниципальный набор. Санитар, зевнувший с риском вывихнуть челюсть, указал подбородком в сторону длинного коридора:
– Третья палата справа. Там врач. Только не шумите.
Коридор казался бесконечным, порталом в чистилище. Жёлтые, выцветшие стены, надраенный до дыр линолеум цвета запекшейся крови. Он шёл мимо закрытых дверей, за которыми слышались стоны, хрипы, тихий, монотонный плач. Это был ад, но не библейский, а бюджетный, по тарифу ОМС. Ад для бедных и отчаявшихся.
Дверь в реанимацию была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Небольшая палата, заставленная аппаратурой, мигающей тусклыми огнями. На центральной койке – Алиса. Её лицо было серым, восковым, почти не отличимым от подушки. К носу подходили трубки. На руке – катетер, от которого шла прозрачная трубочка к капельнице. Рядом монитор мерцал зелёными цифрами, рисуя кривую её жизни – тонкую, нервную, слишком хрупкую, линию на краю пропасти.
Молодая женщина в халате, с лицом, измученным бессонными сменами и вселенским безразличием, обернулась к нему.
– Вы отец? Туров?
– Да.
– Вывели из критического состояния. Отёк мозга минимальный, но есть. Из комы должна выйти вот-вот. Всё будет хорошо. Только окружите ребёнка заботой и не допускайте повторов… – Она говорила, глядя мимо него, в стену, отрешённо, как будто зачитывала скрипт, который уже выучила наизусть. – Подпишите вот это. Согласие на лечение. И на возможные последствия.
Он подписал, не читая. Его фамилия, «Туров», вышла корявой, детской, будто он впервые брал в руку ручку.
– Что с ней? Как это… – он не нашёл слова, язык заплетался.
– Отравление. Аллергия. Молоко с антибиотиками. Сейчас это массовое явление. Качественные продукты найти почти невозможно. – Врач пожала плечами, и в этом жесте было больше усталости, чем осуждения. – Можете посидеть рядом. Но не трогайте аппараты. И если заговорит – позовите. Бред бывает… информативным. Иногда так правду и говорят, которую в трезвости сказать боятся.
Аркадий подошёл ближе и сел на шаткий табурет у койки. Посмотрел на дочь. На её веки с синими прожилками. На губы, подёрнутые сухой коркой. Он не чувствовал ужаса или паники. Только огромную, вселенскую усталость, тяжёлую, как свинец.
Он взял её руку. Холодную, безжизненную, с синяками от уколов на тонкой, почти прозрачной коже. И тогда Алиса заговорила.
Её рука лежала в его ладони, влажная и невесомая, как мокрая папиросная бумага. Он боялся сжать, чтобы не причинить боль, не раздавить. И сквозь монотонный гул аппаратов, сквозь шипение кислорода, её голос прорвался не из горла, а будто из самой преисподней под койкой – сиплый, царапающий, усыпанный обломками смыслов.
– …все верёвки… они свисают с купола… – выдохнула она, и её веки затрепетали синими прожилками. Пауза, заполненная хриплым свистом в трубке. – Не верёвки… кишки. Кишки мироздания. Ими… ткут. Паутину бытия.
Аркадий наклонился, не дыша. Её слова падали в больничную тишину, как капли ядовитой, чёрной смолы, оставляя несмываемые пятна в его сознании.
– Алиса? Доченька? Я здесь. Папа.
Она не услышала. Её сознание парило в иных мирах, где физика подчинялась химии.
– Макаронины… – её потрескавшиеся губы вытянулись в гримасу, напоминающую улыбку. – Он зовёт. Монстр… Летающий. С мясными шариками вместо глаз… Он показывает путь.
И тут голос её изменился. Стал тише, но чётче, обретая странную, пугающую убеждённость, как будто она не бредила, а зачитывала священный текст, откровение, полученное в огне аллергической комы.
– Звёзды… – прошептала она с таким благоговением, что у Аркадия похолодела спина и сжались кулаки. – Они… пахнут лапшой. Чувствуешь? Сухой, старой лапшой из дешёвого пакета… И кетчупом забвения. Звёзды… Они способны предсказывать то, что будет. Они всё знают. Они видят, что было. Звёзды… Нервные клетки Макаронного Монстра.
Аркадий почувствовал, как что-то внутри него – какая-то последняя, хрупкая перегородка, отделяющая его от безумия, – дала трещину с тихим хрустом. Звёзды. Лапша. В устах его дочери, фанатичной пастафарианки, это должно было бы звучать как кощунство, как детский абсурд. Но упоминание звёзд ударило его, как током. Оно мгновенно вытащило из памяти образ отца, Филиппа Турова, сгорбленного над монитором, где сияли схемы небесных светил. Чокнутый старик, променявший семью на звёздные карты. Эти звёзды, эти планеты… Вся эта чёртова астрология, этот фанатизм – не довели до добра. А теперь и его дочь, в своём бреду, соединила их с дешёвой лапшой. Получился чудовищный коктейль: звёзды, как массовый, безвкусный продукт, соус из человеческих судеб. Включая её собственную.
– Пастафарианский… – её голос вновь стал громче, восторженным, детским, каким он был много лет назад. – Он добрый! У него… мясные шарики вместо глаз. И соус… томатный соус течёт рекой… рекой забвения… всех нулей… всех пап, которые не удержали…
Она умолкла. На мониторе зелёная кривая дёрнулась, выписала опасный, острый зубец, будто сердце замерло от её слов.
– Алиса?
– …а папа… – её шёпот стал ледяным, констатирующим, как приговор. – Папа – ноль. Сухой ноль. Монстр сказал… ноль не может удержать. Всё утекает… в соус… Звёзды-нейроны Лапши затягивают нас… как воронка в раковине…
Она снова погрузилась в молчание, более глубокое и окончательное. Аркадий сидел, сжимая её холодную руку, и чувствовал, как слова дочери впитываются в него, проникая глубже любого яда. Пастафарианский Монстр. Добрый. С мясными шариками. Звёзды-нейроны Лапши. Папа-ноль. Его внутренний комментатор, наконец, нашёл что сказать:
Перед его глазами, поверх серого, воскового лица дочери, вдруг встал призрак. Яркий, болезненный. Алиса, лет пяти. Они во дворе, летний вечер, пахнет сиренью и пылью. Она, растрёпанная, в смешной майке с котиком, тычет пухлым пальцем в темнеющее небо: «Пап, смотри! Звёздочка упала! Это ангел роняет блёстки?». Он тогда, уставший, но смягчённый её восторгом, поднял её на руки, почувствовав её тёплый, доверчивый вес: «Нет, рыбка. Это просто камушки там, далеко-далеко. Очень красивые». А она, прильнув щекой к его щеке, шептала: «Но они же светятся! Они добрые! Я хочу одну такую!».