Дмитрий Донской – Переменная Икс (страница 4)
Тогда звёзды были «добрыми камушками». Теперь, в её отравленном, умирающем мозгу, они пахли дешёвой лапшой, а единственным «добрым» существом во вселенной стал пародийный макаронный монстр из интернет-мема. И он, отец, превратился в «сухой ноль» – пустое место, вакуум в центре её мифологии, точку, через которую утекает жизнь, тепло, безопасность.
Вдруг её пальцы слабо сжали его ладонь. Глаза не открылись, но губы зашевелились с новой, странной настойчивостью.
– Па… – выдохнула она с трудом.
– Я здесь, доча. Я здесь.
– …в Перу… – прошептала она, и в этом шёпоте была не бредовая образность, а простая, детская, отчаянная просьба. – Фестиваль… Пастафариан. Сентябрь. Девятнадцатое. День всех пиратов. Все… все наши поедут. Пастафариане… настоящие.
Она сделала паузу, собирая силы, слова вытаскивая из трясины комы.
– Отвези… Меня. По… пообещай. Там Анды… там небо ближе. И Лапша… настоящая. Без… без соуса забвения. Пообещай… пап. Срочно. А то… а то звёзды-лапша… всё съедят.
Она снова обмякла, иссякла. Рука повисла в его ладони. Аркадий смотрел на неё, ошеломлённый. Среди этого кошмарного визионерства о кишках мироздания прорвалась вдруг простая, почти бытовая просьба семнадцатилетней девочки. Отвезти на фестиваль. В Перу. Как будто это была поездка в лагерь или на дачу. В этой чудовищной несообразности было что-то разрывающее сердце. Она просила его, «сухой ноль», совершить невозможное – вырвать её из этой реальности и доставить в священное для неё место, где небо было ближе, а бог – добрее и состоял из макарон.
– Хорошо, – прошептал он в пустоту, в гул аппаратов. – Хорошо, Алиска. Отвезу. Обязательно.
Он знал, что это невозможно. Что денег нет даже на билет до Москвы, не то что до Куско. Что она, возможно, никогда не выйдет отсюда вменяемой. Но он обещал. Потому что это была единственная ниточка, которую она протянула ему из своего ада. Ниточка из макаронной веры. И он, ноль, ухватился за неё, как утопающий.
Спустя час внезапно для себя Аркадий проснулся.
Он посмотрел на свои руки. Руки, которые считали чужие деньги, гладили по голове пятилетнюю Алису, тщетно пытались отремонтировать сломавшуюся люстру, чтобы в доме стало светлее. Бесполезные, пустые руки.
Снова взял руку дочери. Смотрел, как капает жидкость из капельницы в трубку. Капля. Капля. Капля. Каждая капля отсчитывала секунды, рубли, шансы. Словно сама Вселенная капала в вену Алисе, пытаясь вымыть яд, и каждая капля стоила больше, чем он мог заработать за месяц. В голове застряла её просьба. «В Перу. Срочно». Абсурд. Полный, окончательный абсурд. И единственный луч в этом туннеле.
За окном начинался рассвет. Серая, бессмысленная питерская муть, которая не обещала нового дня, а лишь смену декораций для того же спектакля. В палате пахло лекарствами, смертью и стерильной надеждой. А в голове у Аркадия, снова и снова, звучал шёпот дочери, переплетаясь с холодным выводом внутреннего голоса:
Он сидел так до утра, пока смена не сменилась, и новый врач, бодрый, молодой и пахнущий кофе, не сказал, похлопав его по плечу: «Стабилизировалась. Кризис миновал. Вы можете идти, поспать. Завтра будет лучше, может, даже выпишем».
Аркадий кивнул, не веря. Вышел из больницы в по-питерски сырое, зимнее, бесцветное утро. Он шёл домой, и ему казалось, что он не идёт, а медленно тает, растворяется, как тот самый ноль в бесконечном ряду других нулей, в серой, безразличной мгле города, который не спрашивал и не давал. Один. Абсолютно и окончательно один. Но с одним абсурдным, невозможным обещанием на душе, которое жгло сильнее любого стыда. Он обещал отвезти её в Перу. А значит, ему теперь надо было найти на это деньги. Или найти способ сдвинуть этот мир с мёртвой точки, на которой застряла вся его жизнь.
Бросив взгляд на смартфон, Аркадий вдруг понял, что времени осталось мало. Нужно было заскочить домой, переодеться, выпить кофе и ехать в «Микси». Сергей Валентинович терпеть не мог, когда кто-то из сотрудников опаздывал. Однажды за опоздание он отнял у Равшана очередную шаверму. И съел её сам на глазах рыдающего заместителя.
В квартире Аркадия встретила гробовая тишина. Из их с Ириной комнаты доносился храп. Супруга уснула, особо не заморачиваясь о том, где он найдёт полмиллиона на ненужную фигню из маркетплейса.
Это его проблемы.
Носки. Проклятые носки. Грязные и дырявые. Они всегда исчезают в тот момент, когда ты уже опаздываешь. Аркадий, пригнувшись, рылся в корзине с грязным бельём в ванной, пытаясь найти единственную пару, пускай не стиранных, зато с заштопанными дырками. Та самая единственная пара, которую Алиса заштопала отцу в качестве подарка на день рождения. Лучший подарок тот, который сделан своими руками. Handmade.
Из-за двери комнаты Виталика снова полился ритмичный бас, он глухо бился о стены, как пульс раздражённого зверя.
Нет! Так больше не может продолжаться!
Он прекратил поиски грязных, зато целых носков, медленно, как сомнамбула, вышел из ванной и подошёл к двери комнаты детей. Музыка выла из-под неё. Он постучал. Сначала тихо, потом громче.
– Виталя. Открой. Надо поговорить.
Из-за двери донёсся приглушённый, раздражённый, перекрывающий рёв бас-гитары голос:
– Занят!
– Срочно. – Голос Аркадия сорвался на странную, не свою тональность. На приказ, в котором слышалась мольба.
Пауза. Музыка стихла. Раздались шаги. Дверь рывком открылась на полметра. Виталик стоял на пороге, вонзаясь в пространство взглядом цвета мокрого асфальта. Взглядом, полным такой усталой ненависти, что Аркадия отшатнуло.
– Чё?
– Это, – Аркадию стало неловко. – Сделай звук тише, а лучше наушники надень.
Виталий ухмыльнулся. На лице не осталось ни тени смущения, страха, растерянности. Только раздражение сменилось холодным, почти профессиональным презрением.
– Наушники? Класс! А ты мне их купил? – Он плюнул на пол. – Претензии какие? Или лекцию о нравственности прочтёшь? От человека, который два слова в день дома говорит.
Удар был точен и попал в незащищённое место. Аркадий почувствовал, как сжимается желудок.
– Виталий, это серьёзно. Твои права кончаются там, где начинают права другого. Нужно…
– Чего тебе нужно? – перебил сын, шагнув вперёд. Он был одного с ним роста, и его близость была агрессивной. – Нотации припёрся читать? А кто дал тебе право читать мне нотации? – Он фыркнул, и это звучало страшнее крика. – Ты опоздал на целую вечность, батя. Ты вообще кто такой, чтобы что-то от меня требовать?
Каждое слово било точно в цель, как гвозди в крышку гроба его отцовства. Аркадий стоял, чувствуя, как из него стремительно уходит воздух, сила, право возразить хотя бы на один аргумент сына. Виталик был прав. Он был не отцом, а обвиняемым, у адвоката которого нет ни аргументов, ни свидетелей.
– Я… я просто хотел помочь, – выдавил он, и фраза прозвучала до смешного беспомощно, как «извините, что живу».
– Помочь? – Виталик усмехнулся одним уголком рта. Это была не детская усмешка. Это была усмешка взрослого. – Ты не можешь даже матери помочь. Развестись. Или застрелиться. Чтобы всем легче стало. Ты – ноль. Ноль помощи. Ноль поддержки. Ноль. Иди уже, ладно?
Он оттолкнул Аркадия. Не сильно, но с таким окончательным, ледяным пренебрежением, что это было хуже пощёчины. Потом шагнул назад и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела.
Музыка (если это можно было назвать музыкой) заиграла снова. Громче, чем прежде.
Аркадий остался стоять в полутёмном коридоре, лицом к запертой двери. В ушах звенело от басовых пассажей. Он медленно развернулся и снова пошёл в ванную. Его ноги двигались сами, как у робота с севшими батарейками.
Аркадий закрыл дверь ванной, прислонился к ней спиной, ощущая холод дерева сквозь тонкую ткань свитера. В ушах всё ещё стоял леденящий звон, но сквозь него пробивался другой звук – далёкий, навязчивый, как зубастая нота из разбитого камертона.
Смех.
Не тот, циничный и обрывистый, что только что вырвался у Виталия. Другой. Высокий, визгливый, заливистый, полный такой безудержной радости, что им, казалось, можно было раскрошить бетон. Смех десятилетнего Виталика.
Вспышка памяти ударила в висок, яркая и болезненная, как вспышка фотоаппарата.
Аквапарк «Кураж». Девять лет назад. Или семь? Неважно! Жаркий, липкий от восторга и хлорированной воды день. Он, Аркадий, копил на эту поездку три месяца, откладывая по сотне с каждой зарплаты. Ирина тогда сказала: «Блажь. Деньги на ветер. Лучше дай денег мне, на новый смартфон». Но он видел, как Виталька смотрит рекламу по телевизору, замирая у экрана. И он, Аркадий, решил стать для сына не «нулём», а волшебником. Хотя бы на один день.
Виталик, тощий, с торчащими ушами, в огромных красных плавках, неистово хлопал по воде, закатываясь смехом. «Пап, гляди! Я как торпеда!» Они с визгом съезжали с горки «Камикадзе», и Виталик вцепился в него мокрыми, цепкими пальцами, и его смех бился о грудь Аркадию, как живая, тёплая птица. В тот момент Аркадий чувствовал себя крепостью. Он мог подставить плечо, поймать на горке, вытащить из водоворота. Он защищал от синяков, от возможности захлебнуться, от страха высоты. Его отцовство имело вес, объём, пределы, которые он мог осязать и контролировать. Самый большой риск того дня – ссадина на коленке сына, которую он тут же залепил пластырем с мультяшными героями, и Виталик, сквозь слёзы, снова заулыбался.