Дмитрий Долгов – RИО (страница 9)

– Ты где был, блядь?! – Женя стоял над ним, волосы прилипли ко лбу, рабочая майка была вся в пятнах масла и солярки. – Я тут один, понимаешь?! Один весь этот чёртов день гонялся за температурой, потому что кое-кто решил засесть на мостике и играть в штурмана!

Ваня выпрямился, схватился за переборку.

– Ты думаешь, если ты с «верхней палубы», можешь не работать? – продолжал механик. – Мне, блядь, всю рециркуляцию вручную пришлось проверять. Я ебался с манометром, сливал масло, бегал в кочегарку, пока ты там свои линейки по стеклу возил.

– Капитан…

– Капитан? – Женя рассмеялся хрипло, зло. – Этот пьяный клоун за весь день ни разу не вышел из каюты. А ты не посмел его потревожить, да? Ты же, наверно, мальчик с фамилией. Помощник. Особенный.

Он толкнул Ваню снова, плечом в грудь.

– Ты не просто мешаешь, – прошипел он. – Ты врёшь. Врёшь всем. Ты не помощник. Ты пассажир. Блатной. И если ты думаешь, что будешь тут прохлаждаться, пока мы тут батрачим, то ошибся шлюзом.

Он схватил его за ворот спецовки.

– Знаешь, сколько мне лет? Тридцать два. А выгляжу на все сорок. Потому что, в отличие от тебя, я тяну эту жопу всю свою жизнь. Я тебе русским языком сказал, что нужно делать, но ты решил меня подставить перед всеми?

– Я не… – Ваня попытался что-то сказать, но получил только очередной удар, от которого потемнело в глазах.

– Так если ты меня ещё раз подставишь, я сделаю так, что ты больше не сможешь рисовать свои грёбаные маршруты, – сказал Женя и оттолкнул Ваню, как пустую банку.

Тот ударился спиной о тумбу, сполз, остался сидеть на полу. Двигатель продолжал гудеть, как глухой голос недовольства. Жар стоял такой, будто стены собирались вспыхнуть.

Женя вытер лоб, плюнул в Ванину сторону и прошипел:

– Скажешь Лёхе – я вырежу тебе язык.

Он ушёл, дверь за ним хлопнула гулко.

Иван остался сидеть у стены машинного отделения, привалившись к раскалённой переборке.

Боль уже не пульсировала.

Она просто была.

Постоянная

Серая.

Дом семейства Нардиных был большим и холодным. Не пустым. В нём всё дышало строгостью – гулкий пол из серого мрамора, натёртого до зеркального блеска, тяжёлые дубовые двери, молчаливые коридоры, пахнущие кожей, кофе и полиролем.

Каждое утро начиналось одинаково – с громкого, уверенного голоса:

– Марина! Пора выходить!

Звали всегда только её. Интересовались только ей.

Она вышла из комнаты с тетрадкой под мышкой в идеально выглаженной белой рубашке. Волосы собраны в высокий хвост, шаг ровный, неторопливый. Взгляд – спокойный и сосредоточенный. В её движениях не было ни суеты, ни лишнего внимания к окружающим. Только задача. Только фокус.

– Смотри пап, – произнесла она, раскладывая листы на столе, – вот ось симметрии. Если отклонение – дуга уходит. – Пальцы легко обвели нужную линию, не дрогнув. – Угол должен быть девяносто. Не восемьдесят девять. Не девяносто один, – она подняла взгляд. – Если не ровно – можно выкинуть.

Саша Нардин сидел рядом с ней в кресле, наблюдал за дочерью с выражением сдержанного одобрения. Он редко хвалил, но в этих молчаливых кивках было всё: признание и гордость.

– Вот это характер, – сказал он наконец, не поднимая взгляда. – Учись.

В стороне стоял мальчик. Он сжимал лист с неаккуратным рисунком в руках. На нём был изображён корабль – нарисованный без масштаба, без подписи. Просто как есть. Марина свернула тетрадь, развернулась и вышла, не сказав ни слова. Когда за ней закрылась дверь, Саша выдохнул, как после долгого совещания. Посмотрел в потолок.

– Вот бы тебе, – пробормотал он, – хоть каплю её таланта.

Тихо. Без обиды. Почти с жалостью. Но именно это делало фразу тяжёлой – она не звучала как упрёк. Она звучала как факт. В комнате снова стало тихо. Лист с нарисованным кораблём дрожал в руках ребёнка.

Никто.

Никогда.

Не замечал.

Ваня открыл глаза. Машинное отделение всё ещё гудело, но звук стал как будто тише. Поднялся он медленно, спина отозвалась тупой болью. Пряжка ремня давила в живот – он даже не помнил, когда в последний раз её расстёгивал. На трапе было душно. Воздух густой, как пар. Металлические ступени под ногами отдавали жаром. С каждым шагом наверх шум становился чётче – не двигателя, а голосов. Обрывки фраз. Кто-то смеялся, кто-то ругался. На средней палубе у бака с водой сидели сирийцы. Один разливал чай в пластиковые стаканы, другой чистил ножом апельсин. Чуть в стороне от них, опершись о поручень, стоял Лёха. Он молча наблюдал за ними. При появлении Вани взгляды двух сирийцев на секунду задержались на нём. Не враждебно. Скорее изучающе. Он прошёл мимо не оглядываясь. На верхней палубе ветер был крепче. Море серое, с полосами тени, как будто небо касалось воды грязными руками. Судно шло на северо-восток, курс корректировался автоматически, но каждый порыв ветра делал движение неровным. Судно немного кренило вправо – почти незаметно. Ваня остановился у борта. Прислонился спиной к стойке леера. Вытащил из кармана старую ручку. Линии карты – вчерашние – всё ещё были в голове. Он снова мысленно рисовал маршрут. Как будто линии давали опору. Точность – защиту. Ваня покрутил ручку, ненадолго задержав на ней взгляд. Всё, что он может, – это рисовать.

За спиной кто-то подошёл. Он не обернулся.

– Всё в порядке? – Это был Лёха.

– Да, – ответил Ваня. Голос чуть сорвался.

Ваня снова посмотрел на горизонт. Там сгущалась туча. Ни молний, ни града. Просто весомая тень.

– Нам не уйти от фронта, – сказал Ваня.

– Куришь?

Ваня кивнул.

Они закурили молча. Дым пошёл в сторону моря, растягиваясь в ровную нить. Снизу доносился гул. Голоса. Смех.

Лёха вслушался.

– Кают-компания. Похоже, весь цирк собрался.

Сирийцы смеялись заливисто – с перебивками, с кашлем, с глотками слов, которые сливались в неразборчивую речь. Кто-то хлопнул дверцей шкафчика, кто-то – краном по кастрюле, кто-то зашуршал пакетами с лапшой и сдобой.

– Нет! Нет, ты дурак! Тмин – в конце! А кориандр в начале, ты хочешь, чтобы у тебя живот закрылся?! – раздался отчётливый голос кока.

Молодой сириец отшучивался, не переставая смеяться, размахивая грязной ложкой. Затем он случайно смахнул стакан с водой – раздался звон, всплеск, чай растёкся по столу, кто-то возмущённо выкрикнул:

– Йалла, малой! Смотри, куда льёшь!

Смех усилился.

– Пошли, – тихо сказал Лёха. – Познакомишься ближе.

Он бросил окурок за борт и первым зашёл под рубку. Ваня задержался на секунду – вслушался. В этом гуле было что-то… странное. Слишком живое.

Он шагнул за Лёхой.

Дверь в кают-компанию скрипнула, впуская их в душное пространство. Потолочные лампы мигали. Запах жареного лука, дешёвого табака, старого пластика. На стенах – выцветшие плакаты с техникой безопасности, пара игральных карт, воткнутых в щель люка.

Внутри сидели все члены команды, не хватало только капитана и Жени.

Кок, Хомс, занял правый дальний угол, спиной к плите. Широкоплечий, с массивным круглым телом, словно вылепленным из теста. Кожа на лице блестит от жира и постоянного жара плиты – щёки всегда лоснятся. Волосы коротко острижены, макушка почти всегда мокрая от пота. Глаза внимательные, чёрные, постоянно бегают. На нём неизменно серый фартук, весь в пятнах масла и приправ. Руки крепкие, широкие, пальцы короткие и толстые, под ногтями – следы специй. Голос у него громкий, хрипловатый, всегда окрашен лёгкой обидой, будто каждое слово – упрёк. Над губой маленькая родинка, а нос – с толстой сплющенной переносицей. Он махал половником, как флагом, споря с молодым сирийцем о кориандре.

Боцман, Дараа. Брови густые, взгляд тяжёлый. Крупный, плечистый, почти не сутулится. Лицо угловатое, грубое, с густыми тёмными бровями. Глаза тяжёлые, с едва заметной желтизной в белках. Щетина тёмная, редкая, по лицу разбросаны мелкие шрамы. Рубашка всегда расстёгнута – на груди несколько блёклых татуировок: имя на арабском, змея и даты. Кожа смуглая, руки с венами и следами ожогов. Он не сводил глаз с телевизора, по которому показывали какой-то старый боевик на турецком.

Юнга, Дума. Самый молодой из всех, лет восемнадцать-девятнадцать. Лицо покрыто светлыми веснушками, особенно на носу и щеках. Глаза светло-карие, живые, постоянно улыбаются. Щёки впалые, рот широкий, в улыбке видны чуть кривые передние зубы. Волосы рыжеватые, торчат из-под выцветшей бейсболки с полустёртым логотипом. Фигура худощавая, подвижная, все движения резкие, как у подростка. Он стоял недалеко от Хомса и, смеясь, тыкал в него ложкой.

Рулевой, Латакия. Среднего роста, жилистый. Волосы очень коротко острижены, почти под ноль, на висках рано появилась седина. Лицо вытянутое, кожа матовая, сероватая. Зрачки необычно светлые, почти серые, взгляд прищуренный, будто всегда оценивает обстановку. Нос прямой, губы тонкие. Он сидел у иллюминатора, в ближнем левом углу, и молча крутил пачку, больше слушая судно, чем людей.

Кладовщик, Идлиб. Старше всех – лет шестьдесят. Седая, густая борода, местами с желтизной, как от табака. Лоб в глубоких складках, под глазами мешки от недосыпа. Щёки впалые, кожа сухая, с пятнами, где-то потрескавшаяся. Пальцы длинные, с большими суставами, ногти аккуратные. Одет в старую синюю рубаху и жилет. Держится особняком, но его присутствие чувствуется всегда. Он занял дальний левый угол, в полутени. Глаза глубокие, тёмные. На поясе всегда связка ключей, самый большой из них – на отдельном кольце.