Дмитрий Долгов – RИО (страница 10)
По правому борту, ближе к проходу, сидел старший матрос, Алеппо. Худощавый, почти тощий, движения резкие и нервные. Лицо вытянутое, с заострёнными скулами, губы тонкие, часто поджаты. Глаза карие, быстрые, постоянно бегают по сторонам. Волосы тёмные, коротко подстрижены, лоб высокий, иногда выступают вены на висках. Кожа смуглая, есть шрам под нижней губой. Руки длинные, тонкие, пальцы нервно барабанят по столу или стучат по пачке сигарет. Говорит на смеси языков – резкая речь, обрывистые фразы. Одет в светлую футболку и чёрные штаны, старые сандалии.
Между ним и дверью пристроился электрик, Пальмир. Неприметный на первый взгляд. Среднего роста. Тихий, улыбчивый. Среднего роста, телосложение обычное, даже неприметное. Лицо овальное, улыбка тёплая, но будто ненастоящая, немного напряжённая. Глаза серые, взгляд блуждающий, часто смотрит себе под ноги или в угол. Волосы русые, чуть вьются, собраны на затылке в маленький пучок. Пальцы тонкие, ногти обкусаны. Работал всегда молча. Иногда шептал себе под нос.
Когда Лёха и Ваня зашли в кают-компанию, шум не прекратился, но начал оседать. Особо на них не обратили внимания, всего пара взглядов скользнула в сторону Лёхи. Ещё пара – в сторону Вани. Алеппо сказал что-то короткое по-арабски. Остальные захихикали, но уже тише. Ваня хотел пройти внутрь кают-кампании, но Лёха остановил его.
– Первый раз, – проговорил он негромко.
Ваня повернулся.
– Что?
– Занятно, что они впервые собрались все вместе, – сказал Лёха, кивнув в сторону стола.
Он замолчал. Ваня не совсем понял смысл сказанного.
Ваня почувствовал, как Лёха слегка коснулся его локтя, и послушно шагнул в сторону. Они прошли мимо стола – по узкому проходу между лавками и стеной. За спиной раздался глухой смешок.
Лёха остановился у стены, где тусклая лампа бросала дрожащий свет на потёртую фанеру. Повернулся к Ване, будто отвлекаясь от собственных мыслей.
– Тут, – Лёха чуть кивнул в сторону камбуза, – года три назад… двое пропали. Прямо во время рейса. Один был из Дамаска, электрик, второй – с юга, подсобный. Просто исчезли. Вроде как ночью: один спал здесь, вон на том месте, – Лёха показал на дальний угол, где сейчас сидел Пальмир, – а утром его уже не было. Второго видели последний раз на палубе, возле трапа.
Он говорил тихо, почти шептал.
– Судно перевернули. Ни следа. С тех пор, – продолжил он, – все, кто с того рейса, стараются не собираться вместе. Не любят. Говорят – не к добру. Понимаешь, Вань, сколько ни ходим, всегда кто-то пропадает или сходит с ума – в каждом рейсе, где хоть один есть из этой семёрки. Все думают – случайность. А я смотрю – закономерность. И самая крепкая закономерность тут – это «RИО».
Лёха замолчал, разглядывая команду через плечо.
– Тут, Вань, каждый как пороховая бочка. Стоит им собраться всем вместе… И мне самому не по себе.
Он устало откинулся к стене и тихо добавил:
– Ты знаешь, сколько у этого корыта было имён?
Ваня ничего не ответил. Ему вдруг стало невыносимо тесно под мутной лампой и взглядами из-за стола. Он чувствовал, как внутри поднимается знакомая тошнота – не от жары, не от запахов, а от самого ощущения, что он становится частью этого судна. Всё казалось чужим: голоса, усталый полушёпот Лёхи, ржавый корпус корабля.
Он устал. До одури устал от этих разговоров, от постоянной настороженности, от чужих историй, которые звучали как предчувствие беды. Хотелось вырваться наружу, вдохнуть холодный воздух, чтобы всё исчезло – и эта кают-компания, и эти взгляды, и сам Лёха с его законами морских примет.
Но выхода не было. Он, как всегда, плыл по течению. Всё, что оставалось, – стоять, слушать и ждать, когда это наконец закончится.
Потом – Smaragda. Во время рейса сошёл с ума моторист. Он бил себя ключом по голове, пока не проломил себе череп, его голова была похожа на разбитое яйцо на Пасху. Дальше – Global Mokpo, потом Blue Sky. Под корейским флагом. Команду дважды сменили за рейс.
– А новый экипаж как доставляли, если судно в море? – Ваня пристально посмотрел на Лёху.
Лёха устало продолжил:
– Прямо на ходу. Катер с лоцманами догоняет ночью, быстро сбрасывают трап, – старых вниз по верёвочной лестнице, новых по ней же наверх. Бывало, за ночь сменят половину. Старых по-тихому списывают, новых втёмную заводят. Ни бумаг, ни приветствий. Просыпаешься утром – напротив кто-то новый чай пьёт. Лица другие, глаза пустые. Иногда вообще по одному затаскивали – под дождём, при волне. Бывает, стоишь на палубе, смотришь – из темноты вылезает чужое лицо. Так вот, Blue Sky под корейским флагом, там экипаж в прямом смысле не выдерживал. Один со страху выбросился за борт. Когда его попытались спасти, он отказался подниматься на борт судна, и море забрало его. Потом Reina Cristina. Панама. Красивое имя. Был шторм – судно простояло тридцать часов без двигателя, дрейфуя к берегу. Капитан после этого ослеп. Потом – HH 18, Того. Молчаливое имя, пустое. В тот рейс, говорят, один матрос ночью пошёл в трюм и не вернулся. Нашли только записку и его отрубленную руку.
Лёха осмотрел взглядом кают-компанию и глубоко выдохнул в сторону двери.
– А теперь – «RИО».
Ваня смотрел на Лёху, в его лице чувствовались страх и потрясение.
– Откуда ты всё это… – Ваня не успел договорить, как в кают-компании поднялся шорох.
…Шорох. Не шум, не смех – именно шорох. Как будто кто-то скользнул по полу, как тень. Все взгляды сидящих в кают-компании мгновенно устремились в одну точку. На дверь.
Дверь, что вела в коридор, по которому можно было попасть в рубку и капитанскую каюту.
Она была закрыта. Но внезапно начала двигаться.
Не открываться. Не скрипеть. Просто… двигаться. Медленно, почти незаметно, словно её толкали изнутри невидимые пальцы. Сначала чуть приоткрылась – на сантиметр. Потом ещё на полсантиметра.
В кают-компании воцарилась тишина.
– Йа Альлах… – прошептал электрик Пальмир, его взгляд застыл на двери, лицо побледнело.
Лёха резко шагнул вперёд, перегородив Ване путь к выходу. Его рука сжалась в кулак, но к двери он не пошёл.
– Тихо, – едва слышно прошипел он, Ваня с трудом разобрал то, что он сказал. – Ни звука.
Дверь снова приоткрылась. На этот раз – шире. На три сантиметра. И в образовавшейся щели в темноте коридора что-то мелькнуло.
Не человек. Не тень. Что-то другое. Быстро, как муха, пролетело по внутренней стороне дверного проёма.
Запах жареного лука и табака исчез, заменившись чем-то металлическим, кислым – запахом страха.
Затем, в самой глубине коридора за дверью что-то щёлкнуло.
Там, в щели, между дверью и полом, медленно, с невероятной осторожностью выползла рука.
Не человеческая. Не покрытая кожей. Она была… металлической. Гладкой, блестящей, как только что отполированная сталь. На ней не было пальцев. Вместо них – три тонких, изогнутых крюка, острых как иглы. Они медленно, почти незаметно цеплялись за край порога, тянули что-то за собой.
За рукой показалась часть туловища. Тоже металлическая, покрытая тем же гладким, блестящим материалом. На груди – тусклый, выцветший значок. Небольшой, но чёткий. Логотип. Символ.
«RИО».
Идлиб с трудом сглотнул. Его сухие губы дрожали.
– Барабаны… – прошептал он, голос был хриплым, как у старика, которому не хватает воздуха. – Это барабаны…
Ваня не понял. Что за барабаны? Но он видел, как лицо Лёхи побледнело. Как его рука, сжатая в кулак, начала дрожать. Как все, кто был в кают-компании, замерли, будто их заколдовали. Только эта металлическая рука двигалась. Медленно. Упорно. Цепляясь за пол, она тянула за собой что-то огромное, тяжёлое, что скрипело и стонало в темноте коридора.
И тогда из этой темноты раздался звук.
Стук.
Монотонный, ритмичный, как метроном. Стук металла о металл. Громкий. Отчётливый. И он становился всё ближе.
Тук.
Тук.
Тук.
Словно кто-то шёл. По коридору. К двери. К ним.
Тук.
Тук.
Тук.
ТУК. ТУК. ТУК.
ТУК. ТУК. ТУК.
– Знаешь… – закончил фразу Ваня. Его взгляд смотрел сквозь Лёху за его спину.
Лёха моргнул, и в глазах появилось удивление, он медленно огляделся. Хомс, Дараа, Дума, Латакия, Идлиб, Алеппо, Пальмир – все сидели на своих местах. Как будто ничего и не происходило.
Ничего необычного.
Но… что-то было не так.
– Барабаны… – голос Вани дрожал.
Лёха медленно повернулся к нему.