Дмитрий Долгов – RИО (страница 4)
Он выпрямил спину, сделал шаг к штурвалу, к серому иллюминатору, где скрежет и пульс стали единственным ответом прошедшей ночи. Все его видения и воспоминания, весь страх… Он должен что-то сделать с этим.
Тень отца всё ещё стояла за спиной, но его голос уже заглушал гул дизеля и раскат грома на далёкой линии горизонта. Там, где рождалась та самая гряда туч.
Настя, я не смогу этого сделать…
Глава 3. Судно не любит лишних
За заголовком журнала тянулся длинный список прежних имён, словно личины одного и того же призрака:
Утро второго дня встретило судно мутно-стальным небом. Волна была ещё невысокая, но «RИО» шло с тяжёлой раскачкой. В коридорах пахло перегретой соляркой, свежей краской и кислым потом людей. Super Venture или, как можно перевести с английского, «Суперавантюра». Это было первое название судна. Ваня закрыл журнал, ему было интересно узнать о судьбе этого корабля. Журнал он заметил в рубке капитана.
Ваня задумался. Обычно имя судна меняют после больших аварий – чтобы стереть дурную славу, спрятать чужие страхи под новым названием. Иногда – при продаже в другую страну, чтобы обойти формальности. Но здесь имён было слишком много. Они сыпались, как облупившаяся краска с борта: одно за другим, вперемешку с датами, флагами, неизвестными портами. Некоторые из этих названий даже не числились в базах, будто их придумали на ходу и тут же забыли.
Что-то в этом казалось неправильным, даже опасным… Странно, что кто-то так упорно стирал следы… Было слишком много долгов, и каждое новое имя прятало чужие обязательства? Попытка скрыть возраст?
А если это не просто махинации?
А если каждый раз, меняя имя, судно сбрасывало с себя чужой груз, чужую вину – будто змея меняет кожу. Ведь под новым именем легко пройти любой контроль, провезти всё, что не должно попадаться на глаза. Контрабанду, вещи, о которых на берегу лучше никому не знать.
Ваня почувствовал, как по спине прокатилась дрожь. Не слишком ли много на этом судне новых жизней?
Может быть, всё это лишь случайности, но почему тогда все эти журналы хранятся на судне? Для чего вообще беречь прошлое, если оно ничего не значит?
Ваня поймал себя на мысли: судно, которое так часто меняет имена, словно пытается спрятать не столько свою судьбу, сколько чужую.
Серые воды ещё держали умеренную качку, но палубные доски уже подвывали, когда о них било волной. Лёха выстроил экипаж вдоль борта, как полагается перед вахтой.
На «RИО» было особое место для построения – прямо на верхней палубе, у средней надстройки. Старый металл там был размечен белой краской: прямоугольники в линию, и в каждом выведено от руки название профессии. Каждый член экипажа становился в свою клетку – так было заведено с первого рейса, чтобы не путаться во время тревоги и не мешать друг другу.
В эти моменты команда была похожа на расставленные на шахматной доске фигуры: каждый на своём месте, каждый – часть общего порядка. Белые надписи уже почти стёрлись, но все знали, где их угол. Единственный, у кого не было своего прямоугольника, – это Ваня.
– Работы по палубе, – бросил Лёха, будто командир полувзвода. – Шпигаты4[1] забиты, леера болтаются. Капитан хочет, чтобы судно выглядело живым. Значит, будет живым.
Он раздал инструмент: стамески со стёртыми ручками, проволочные щётки, кусачки. Ване достались плоскогубцы и литровая банка антикоррозионного лака – густого, цвета запёкшейся крови.
Дараа, широкоплечий сириец, поднял крышку шпигата ломиком; из отверстия хлынула тёмная вода и запах тухлых водорослей. Он сморщился:
– Эта ржавчанина старше моих контракт.
Мазут чернел в трещинах металлических стоек. Леера – тросы вдоль борта – болтались в ржавых серьгах, и каждый рывок судна отдавал по ним глухим звоном. Ваня прошёл вдоль линии борта, встал между Женей и электриком Пальмиром.
Пальмир, как всегда, босиком, тонкие ступни прямо на холодном металле, будто ему так спокойнее. Он всегда казался немного не от мира сего: чуть что – тихо шептал молитву, сакрально водя руками, и смотрел куда-то в сторону.
Ваня зажал в плоскогубцах первый болт, тот шелохнулся, соль облупилась, осыпавшись старой коркой. В этот момент вдруг дёрнулся леер – где-то ниже трос ослаб, и палец Пальмира соскользнул. Он потерял равновесие и, цепляясь за поручень, едва не вылетел за борт. Всё произошло в секунду: Пальмир вскрикнул, зацепился ногой за скобу, ладонь соскользнула по мокрому металлу.
Ваня молниеносно схватил его за плечо, потянул на себя – и в этот же миг к ним подбежал Дараа, который работал чуть поодаль. Он быстро перехватил Пальмира под локоть, помог усадить на палубу.
– Хл антэ хай. Зель энта хайв? – выдохнул Дараа, нервно оглядывая пальцы на ногах электрика.
Пальмир быстро зашептал молитву, трясущимися руками вытирая пот со лба. Ваня стоял рядом, сжимая плоскогубцы.
Дараа внимательно глянул на него и, задержав взгляд, негромко сказал:
– Ты не матрос. Рука чистый.
Ваня ничего не сказал. Он думал.
Точно не понятно, что произнес Дараа «Хл антэ хай» или «Зель эта хайв». Как это можно перевести? Ваня мысленно сказал спасибо отцу за небольшие познания в этом языке: никогда не знаешь, что и когда тебе пригодиться. «Хель», «Зель» или «Хл» напоминает слово «ты» в любом предложении на арабском. Но большего Ваня ничего не смог понять. Молчание тянулось, как ржавый трос.
Дараа пристально смотрел на Ваню.
– Долго будешь ясмут?
Лёха поставил между ними ведро с кипятком:
– Тише, тише. Он временный. Всем ясно? Если да, то всем работать! Времени мало!
Жене досталась шпилька с сорванной резьбой; он попытался выкрутить её, но металл крошился. Пальмир вынул из кармана маленькую отвёртку-«цветочек», проверил контакты старого ходового огня. Ваня открыл банку лака: тяжёлый запах ударил в нос. Он обмакнул кисть и провёл ей по оголённым участкам леера. Лак лег неровно, сразу потянулся тёмными слизистыми полосами.
Справа волна разбилась о борт – тёплый солёный дождь окатил стоявших рядом матросов. Дараа отряхнулся, сплюнул за борт и так же косо, как раньше, бросил Ивану:
– Корабль жив, когда работать. Если руки слаб, корабль мстить.
– Проверим, – ответил Иван и прижал кисть к тросу.
Голова гудела ещё с рубки, но запах лака перебил боль. Работа превращала шум в ровный ритм: скоблить, красить, тянуть болт. По команде Лёхи они двигались вдоль борта. Каждые десять шагов Иван ставил небольшую метку – на память, – мысленную точку для карты: «стойка № 4 разболтана», «трос № 2 проржавел». Он видел палубу так же, как видел карту, – сеткой координат, которую можно прочесть позже. Через час леера блестели тёмными зигзагами, будто вены поверх кожи. Сирийцы ритмично чистили шпигаты; вода уходила быстрее, палуба подсушивалась ветром.
Лёха оглядел результат и кивнул:
– Для первого дня сойдёт. Смены не кончились, корыто подлатаем – будем живы.
Иван выпрямился, прислонил банку к тумбе шпиля и посмотрел на горизонт: там небо сгустилось до свинцово-чёрного, словно кто-то подлил тушь в воду. Леера скрипнули – судно чуть повернуло нос и, кажется, само замерло: море вслушивалось в их шаги, а команда, не сговариваясь, ускорилась, будто хотела успеть закончить, прежде чем начнётся что-то большее, чем обычная палубная смена.
Женя‑механик вынырнул из люка, когда палубная команда только свернула инструмент. Ему в лицо из вентиляционной шахты ударил горячий ветер. Он бросил быстрый взгляд на Ваню – тот как раз ставил пустую банку лака к тумбе шпиля.
– Эй, «помощник», – голос прозвучал жёстче, чем нужно. – Спускайся. Раз капитан ценит твои глазёнки, будешь ими крутить в моей машине.
Трап в машинное отделение был крутым, перила липли к ладоням мазутом. Воздух внизу звенел металлом и дизелем.
– Слушай внимательно, – Женя перекрывал голосом рёв двигателя, – у нас скачет давление на редукторе. Наверху, видимо, решили прибавить хода, а вал теперь воет, как на пределе. Датчик показывает то запредельно высокие значения, то вдруг падает до нуля – не поймёшь, это его глючит или у нас реально масло уходит. Если датчик врёт – один вопрос, но, если нет, мы на волоске от ЧП: редуктор может заклинить в любой момент. Сходи, проверь корпус на протечки, посмотри, не капает ли из-под прокладки. И ещё: держи ухо востро, если пойдёт вибрация или посторонний шум.
Я сейчас на связи с машинным, если что, сообщи напрямую, не тяни.
Ваня подошёл – стрелка действительно дёргалась – 45… 40… 43… – каждые полторы минуты. Снизу доносилось тонкое подвывание, будто кто‑то вцепился зубами в стальную шестерню.