Дмитрий Дмитриев – Дети Рыси (страница 6)
– Это не тайна. Тайгеты и ченжеры называют этот металл гамелитом. Льдистое серебро дал мне Хайдар,– наконец, заговорил кузнец.– Я слыхал, что оно досталось ему от тайгета, тогда жившего в его курене. Я хорошо помню его, ибо одно время мы с ним обсуждали, как правильно закаливать пластины для брони. Это было ещё до битвы при Длани Света. Бегтер тогда попал в полынью на Илане и сильно простудился. Тайгет подарил ему оберег из гамелита и тот, к удивлению шаманов, пошёл на поправку. Остальное серебро, всё какое осталось после него у Хайдара, пошло на клинки и броню для нойонов и багатуров. Сейчас таких никто не делает. Льдистое серебро, если добавлять его в сплав, даёт гибкость и силу металлу. Из-за него клинки становятся упругими и редко тупятся, а доспехи не ржавеют годами. Помнится, шаманы приходили к Хайдару, прося оставить немного льдистого серебра для приготовления снадобий, что так хорошо затворяют кровь. Но сам знаешь, что палаши и шлемы были тогда куда нужнее…
Зугбир сосредоточено слушал слова кузнеца, закрыв глаза.
– Правда, шаманы ещё толковали про какую-то пластинку из гамелита, на которой начертано великое заклятье. Мол, не милость Покрытой Шерстью с Острым Клыком, а это заклятье помогло Хайдару выжить, несмотря на полученные раны. Хотя ему всё же отняли ногу!
Вот оно! Всё-таки он не зря зашёл к Чулуну.
– Откуда ты знаешь? – спросил Зугбир.
– Я делаю не только юшманы и кольчуги,– усмехнулся Чулун.– Многие целители из святилища приходят ко мне, чтобы я выковал им какую-нибудь нужную вещицу. Иногда они обсуждают свои дела между собой, а я не глухой. Да это ни для кого не было тайной. Кроме того, ты не первый, кто спрашивает меня о льдистом серебре, бывшем у Хайдара…
– Эренцен? – Зугбир приоткрыл глаза.
Чулун утвердительно кивнул головой, подтверждая догадку старого шамана.
– И что ты ему рассказал?
– Да то же, что и тебе. Что ещё я могу сказать? О льдистом серебре спрашивай не у меня, а у тайгетских торговцев, что приводят на майдан свои караваны…
Собеседники замолчали.
Зугбир догадался, что Чулун не знает про тайник, устроенный в изваянии Далха-Кота. А про пластинку кузнец думает, что её ценность только в том, что она изготовлена из этого столь редкого металла.
– Ты говорил, что тогда, перед битвой у Длани Света, когда ковали оружие, то добавляли в плавку льдистое серебро? А кто ещё из ковалей, кроме тебя, умеет работать с ним?
– Нас было четверо,– ответил Чулун,– я, старый Яглын из рода бесаудов, Хатгал из рода наянкинов и старейшина каядов Нёкун. Мы с Яглыном делали доспехи и шлемы, а Хатгал с Нёкуном ковали клинки. Сплавлять льдистое серебро с железом умели только мы. Остальные использовали его обычным способом и если нынче и есть кто из мастеров, варящих булат и тугое железо, то таких я не знаю.
– А почему о них сейчас ничего не слышно?
– Яглын умер на следующее лето после битвы у Длани Света. Ему ещё тогда перевалило уж за семь десятков. Хатгал, как я слыхал, не поладил со своим нойоном Кранчаром. Поговаривают, что во время очередной замятни он бежал к таурменам. Нёкун вместе со своим родом откочевал куда-то за Мулдуан из-за распрей с нашими нойонами. Говорят, что зимы две назад Нёкун посылал кого-то из своих родичей в Хорол, к тем тайгетам, что обосновались там…
– Зачем?
– Хотел, чтобы поучились у них, да заодно высмотрели – не лгут ли торговцы о том серебре.
– Ну и как? Удалось?
– На прошлогоднем курултае я тоже спрашивал об этом Нёкуна. Он рассказал мне, что его родичи четыре луны прожили там, но вернулись с пустыми руками. То есть не совсем с пустыми. Привезли на телегах почти полсотни откованных криц. Почитай каядам железа на цельный год хватило…
Кузнец умолк. С реки, ещё по-весеннему полноводной, потянуло прохладной сыростью. Пройдёт ещё день-два и Илана начнёт потихоньку мелеть.
– Ночи ещё прохладные, особенно здесь – у реки. Пойдём в юрту.
– Нет. Я люблю вольный воздух, а холод, как ты знаешь, мне не помеха.
– Ладно. Как хошь…– Чулун встал, расправил плечи, немного постоял рядом и направился в свою юрту.
Зугбир остался один. В чистом ночном небе ярко светил месяц и мерцали звёзды. Их неверный свет заливал своим светом Баргу и её окрестности. Станица постепенно затихала. Один за другим гасли огни и вместе с ними таяли, поднимающиеся вверх, серые столбики дыма от очагов.
Старый шаман размышлял о настоящем и будущем. Скоро, очень скоро знахари и целители потеряют своё положение среди племён и родов. Вот уже пошло третье лето, как тайгетские торговцы не привозили гамелит, который коттеры называли льдистым серебром. На все вопросы они лишь беспомощно разводили руками. Его невозможно было достать ни за какие богатства.
Эренцен и другие целители пробовали добывать гамелит из клинков и доспехов, когда-то изготовленных кузнецами, но он уже не нёс в себе тех целебных свойств, которыми обладал в чистом виде. Льдистое серебро, растёртое в мелкий порошок, затворяло кровь и стягивало раны лучше настоя корней огнецвета. К тому же его требовалось гораздо меньше, чем обычного снадобья. Гамелит использовали не только в лечении тяжёлых ран, полученных на войне, но и при трудных родах, когда у женщин возникало обильное кровотечение. Зугбир и сам с его помощью спас нескольких матерей от неминуемой смерти.
Нынче Чулун не сказал ничего важного, кроме того, что Нёкун из рода каядов работал с льдистым серебром. Из всех коттерских кузнецов, только он является признанным шаманом Далха-Кота. И даже не совсем простым, а одним из тех, кто владел даром боевых заговоров. Скорее всего, Нёкун знает куда больше, чем Чулун, но просто так ничего не скажет.
Размышления Зугбира прервал дробный топот копыт. Поднявшись на ноги, шаман увидел тёмную массу всадников, выезжающих из станицы в сторону ближайшего куреня Далха-Кота. Кажется, Чулун был прав. Он догадался, что борьба за наследство хана Хайдара уже началась.
– Началось…– сокрушённо пробормотал шаман.
Глава 3
Горячий круг солнца начинал медленно клониться к закату, когда двое караульных, оставленные следить за одним из двух куреней Далха-Кота, заметили одинокого вёршника, спешившего в сторону Барги.
– Смотри-ка, идёт намётом. Не похоже, чтобы это был гонец. Видать, торопится на ханские похороны…– указал один из караульных на всадника, чей силуэт скрылся за очередным гребнем степного увала.
– Да-а. Что-то он припозднился,– откликнулся другой, помоложе.– Почитай, всё прошло без него…
Горькие слёзы бессильной ярости текли из глаз молодого пастуха Тохты. Набегавшие порывы встречного ветра били в лицо, размазывая их по щекам. Кобылица скакала из последних сил, но он беспрестанно подгонял её концом повода. До Барги оставалось совсем немного, когда она пала и пастух вылетел из седла. Перекувырнувшись через голову, Тохта вскочил на ноги, и, спотыкаясь, добрёл до павшей лошади и непослушными от усталости руками стал подымать голову кобылицы. Спёкшиеся губы пытались шептать нежные слова, которые он говорил ей, когда она была ещё маленьким беспомощным жеребёнком.
Влажный, лиловый глаз лошади угасал, подёргиваясь мутной дымкой смертного забвения. При виде этого, из груди Тохты к горлу, перехватывая дыхание, подкатил тугой ком. Сердце пастуха билось тяжёлыми толчками, виски сдавило непонятной силой. Голова пошла кругом, и Тохта совсем обессилев, грузно осел на землю рядом с павшей лошадью. Вцепившись руками в умятую копытами траву, молодой пастух завыл, как воет собака, почуявшая близость своей смерти.
Из бессильного оцепенения, охватившего Тохту, вырвал грубый толчок. Чья-то рука сильно встряхнула его, рванув за ворот халата.
– Эй, ты кто такой? – раздался над ухом хриплый голос.– Чего вопишь, немытая рожа?
Подняв залитые слёзами глаза, Тохта разглядел двух всадников, затянутых в ременные куяки. На головах воинов были клёпаные железные шлемы, увенчанные конскими хвостами. Один из них, перегибаясь через луку седла, цепко ухватил его за ворот старого в дырах халата. Под обоими всадниками были боевые жеребцы-дахираны в коярах и оголовьях[1]. Лошадиные морды, обнюхивая незнакомца, придвинулись к Тохте, обдавая лицо влажным горячим дыханием, норовя ухватить клыками рукав халата.
– Вроде бы взрослый парень, а скулишь на всю степь словно побитый щенок! – презрительно произнёс молодой воин, державший пику наперевес. Второй, с вислыми седыми усами, который держал Тохту, молча разглядывал пастуха. Тохта поднял лицо к обоим воинам, посмотрел на них, и заплакал навзрыд.
– Подожди-ка,– произнёс всадник, державший пастуха за воротник.– Тут что-то не то. Давай-ка, парень, шагай в курень,– приказал он Тохте.– А ты, Калган, скачи к Содохаю. Скажи, что вестник прискакал…
Молодой воин изумлённо посмотрел на своего напарника, но ничего не сказал. Хлестнув плетью коня, он поскакал к Барге, туда, где жарко догорал погребальный костёр хана Хайдара.
Содохай был на похоронах хана вместе со всеми. Молодой багатур хмуро выслушал посланца и пошёл к коноводам. Отец предупредил, чтобы он держал ухо востро, и рассказ караульного о странном гонце насторожил его. Потому-то сын Мутулгана поспешил в курень Барунар, главой которого был его отец.
Обычно наполненный воинами и другими людьми курень встретил его непривычной тишиной.