Дмитрий Данков – Вирус Бога (страница 58)

В соседнем помещении послышались громкие крики, мы все обернулись к дверям, в которые неожиданно вошел старейшина, прибывший из села. В прошлом нередко они прибывали в моменты, подобные этому, но сейчас его появление было совершенно некстати. Слуги Варфоломея Петровича пытались его остановить, но безрезультатно – он просто смел их со своего пути. Вой­дя к нам в детскую комнату, старейшина увидел мальчика. Лицо его исказилось гримасой сострадания, он встал на колени рядом с кроватью, положил руку на лоб Ванечки, закрыл глаза… Тело мальчика моментально прекратило источать зловоние, он успокоился и уснул. Старейшина убрал руку с его лба, глубоко вздохнул и встал. Несколько секунд он стоял в размышлении, затем сказал, что ему необходимо забрать мальчика, поскольку возможность вернуть ему человеческий облик есть, но сделать это можно только в среде его народа. Он так и сказал «его народа», чем вызвал гнев Варфоломея Петровича, который, не удержавшись, назвал селян «семенем дьявола». На это старейшина никак не отреагировал, но был непреклонен, сказав, что иначе мальчика ожидает мучительная смерть. На вопрос о причине происходящего пояснил, что природа мальчика по ­какой-то причине оказывает сопротивление, не принимает их бога, но так как изгнать оного из тела ребенка не представляется возможным, необходима помощь старейшин и близость их бога, что обитает в озере у церкви. Ему разрешили забрать мальчика, потому что не могли больше видеть его страданий. Старейшина взял Ванюшу на руки и понес к выходу. Женщины, видя ребенка, падали в обморок, мужчины, лишившись сил, садились на землю, дети же в страхе разбегались, разнося по округе жуткую весть. Старейшина ушел, забрав мальчика и нашу последнюю надежду на благополучный исход.

Далее события развивались стремительно, и с сожалением мы признаем, что не имели над ними должный контроль, подобающий хозяевам. Весть о случившемся облетела все деревни с невероятной скоростью, и крестьяне пришли в усадьбу Варфоломея Петровича, требуя расправы над селянами. Сам барин, пребывая в состоянии сильного возбуждения, уже созвал егерей, дал им ключи от арсенала и приказал вооружиться, а также вооружить и крестьян, кто поумнее и обучен обращению с оружием. Нас же он призвал последовать его примеру. Все мы пребывали в состоянии, сходном с опьянением. Нервы человеческие имеют пределы и, видимо, мы своего достигли, дальнейшее все мы запомнили, как сон, подобный тому, что бывает у человека в сильной лихорадке.

Собрав ополчение, мы направились в село, с нами направились и крестьяне, которым не досталось огнестрельного оружия, вооруженные кто чем – кто вилами, кто косами, были даже с серпами. Транспортом нам служили подводы, собранные по деревням, обоз наш растянулся по дороге.

Были с нами и отдельные наездники с факелами в руках, освещавшие дорогу, ибо уже наступил вечер. Зрелище было впечатляющее, выглядели мы, как целая армия. Наверное, такие же армии встречали Наполеона на его пути к Москве.

Подъехав к селу, мы выгрузились с подвод, проверили оружие и, выстроившись цепью, двинулись вперед. У нас не было плана, мы просто шли вперед с оружием в руках. Все были предельно возбуждены и напуганы. Часть жителей села вышла из домов на шум, они с удивлением рассматривали приближающихся к ним вооруженных людей.

Вдруг несколько наездников вырвалось вперед. Они кинули факелы на крыши зданий, огонь занялся быстро, ярко осветив все вокруг. В селе началась паника. Жители выбегали из домов, увидев нас, они в недоумении останавливались, некоторые женщины держали на руках детей, прижимая их головы к груди, некоторые с ведрами побежали к колодцам, мужчины молча пошли нам навстречу. Уже не вспомнить, кто из наших выстрелил первым, пуля сразила ближайшего к нам мужчину, попав ему в грудь, он, прижав руки к ране, упал навзничь на землю, далее раздались еще выстрелы, один за одним жители села оседали, на их белых одеждах появлялись пятна крови, падали на землю, давя детей своими телами, раздались крики множества женщин, истошный визг детей.

В дело включились пришедшие с нами крестьяне, которые кто чем начали добивать раненых и убивать тех, кого еще не успели подстрелить. Во все стороны летели брызги крови. Звуки, с которыми косы и вилы входили в тела жителей села, были особенно противны. Не жалели никого: и дети, и женщины, и мужчины – все лежали вповалку на земле в окровавленной одежде. Подоспели наши священники и ходили над этим кошмаром с молитвами, размахивая кадилами. Все больше домов захватывал огонь, все ярче становилось пламя, четче становилось видно содеянное нами.

Вдруг умерщвленные стали оживать – они стали двигаться, корчиться, выползать из-под других мертвецов с хрипом и стонами. Особенно страшно выглядели дети, выползающие из кровавого месива поруб­ленных тел.

И все повторилось вновь – и выстрелы, и звуки вонзающегося в тела металла. Очень страшен звук косы, которая разрезает тело человеческое, и за ним следуют стоны и хрипы умирающих. Сколько селян захлебнулось собственной кровью в ту ночь, получив жуткие раны, нанесенные серпами и косами, не сосчитать.

И снова все повторилось – прошло время, огнем уже накрыло все село, подожгли церковь, светло было, как днем, и мертвые снова оживали, шли к нам, пытались о ­чем-то спросить, протягивали руки.

Особенно жутко выглядели выползающие из огня обожжённые, воняющие горелым мясом, которое местами отставало от костей, свисая клочьями, но тем не менее живые люди, двигающиеся к нам, протягивающие руки. Кошмар, творящийся вокруг, был столь ужасен, что не всякая душа была способна с ним справиться. Но вера, вера в Господа, вера в святую миссию нашу придавала нам сил, не давала опуститься рукам нашим при виде возвращающихся с того света монстров.

Селяне пытались остановить нас своею силою, они проникали в наши души, вселяли смятение, усиливали страх, внушали сострадание к детям их. Бороться с ними нам помогали священники – они истово молились. Постепенно к ним присоединялось все больше и больше наших, молитва закончилась – ее начали заново, и таким образом вытеснили из душ наших все сомнения, вернули нам силы и уверенность. Мы продолжили расправу. Если бы не молитва, мы могли бы дрогнуть и отступить.

И вновь зазвучали выстрелы, и озверевшие, оглохшие, потерявшие разум крестьяне, егеря и мы вместе с ними продолжили страшную жатву. Так могло длиться, наверное, вечно, пока бы мы все не сошли с ума и не погибли от рук селян, но тут Варфоломей Петрович, вспомнив обряд на кладбище, закричал:

– Головы, разбивайте им головы, стреляйте в головы – это их убьет!

Его совету последовали, и кто чем – кто камнями, кто прикладами ружей, а крестьяне древками от кос и вил – начали разбивать головы селянам. Звук разбиваемых черепов сводил нас с ума, но, стиснув зубы, буквально из последних сил, продолжали мы страшную жатву нашу. За детей, за будущее, за Господа нашего! Некоторые из умерщвляемых еще продолжали двигаться с простреленными и разбитыми головами, издавая утробные звуки, хватая нас руками за одежду, корчась в муках у нас под ногами.

Происходящее для многих было пределом возможностей: некоторых тошнило, другие падали в обморок, несколько человек, очевидно, сошли с ума. Мы были свидетелями, как двое пришедших с нами крестьян убежали, смеясь, прямо в огонь.

А дети, дети селян – они хватали своих убийц за ноги, плакали, молили, тянули ручки свои в последней надежде на пощаду, но вместо нее получали удар по голове. Некоторым, совсем маленьким, егеря давили головы своими кованными сапогами, кровь и мозги смешивались с пылью у них под ногами. Через некоторое время площадь, на которой вершилась казнь, была насколько густо залита кровью, смешавшейся с грязью, что многие уже не могли там стоять, падали, пачкаясь, выползали на четвереньках, садились за землю и утирали пот со лба окровавленными рукавами. Священникам, что пришли с нами, к этому времени стало совсем худо, от увиденного их беспрестанно тошнило, трясло, двое сошли с ума – один из них взял на руки ребенка с раздавленной головой и ходил с ним по кругу, укачивая и успокаивая, пел ему колыбельные. Уже некому было поддержать нас молитвой.

Из темноты приходили егеря, таща за волосы пойманных в поле селян, кидали их в общую кучу, стреляли в упор, а затем разбивали головы прикладами. У одного приклад совсем развалился, и он в досаде кинул ружье в огонь.

Кошмар закончился только под утро. Уже светало, когда, осмотревшись, мы поняли, что никого в живых, наконец, не осталось. Дома еще горели, все вокруг застилал дым. Мы все обессилели настолько, что не могли добраться до дома, сил хватило только на то, чтобы уйти в поле, подальше от мертвого села. Там мы попадали, кто где, забывшись сном.

Разбудила нас нестерпимая жара. Солнце поднялось в зенит и жарило сверху, многие из тех, что спали, ничем не прикрывшись, получили ожоги. Проснувшись, мы увидели сидевшего недалеко от нас отца Андрея, священника из усадьбы господина Кутягина Сергея Петровича. Он сидел спиной к нам, по трясущимся плечам его мы поняли, что он рыдает. Встав, подошли к нему, с содроганием увидев, что плачет он над спящим дьяконом своим, который лежал в обнимку с трупиком ребенка с размозжённой головой, заботливо укрыв его ­какой-то тряпицей, подобранной на пожарище. По трупику в изобилии ползали мухи, они же были и на лице дьякона, обильно испачканном кровью. Мух вообще было много, со стороны пожарища доносились крики воронья, собравшегося на пир.