Дмитрий Данилов – Боль и верность. О любви к одному «Динамо» и о любви ко всему футболу в рассказах современных писателей и болельщиков (страница 9)

Боря выдавил улыбку:

– Почему? Я тоже за «Динамо»!

Он имел в виду, что ему неважно, за кого, и он готов поддержать то боление, которое нравится их семье, – но Пётр Андреич уже просиял:

– Хочешь – со мной? Начало в семнадцать, – и он остро глянул на свои непромокаемые квадратные часы.

– О, для Воти это особое доверие, – подала хрипловатый голос Варя.

Дочери называли отца «Вотя» за его милый животик.

Боря подумал, что хутор – это хорошо. Посидеть на диване, неспешно попивая молотый кофе и глядя в плазменный экран, да просто скользить в тапках по дому, где нет змей, а есть гладкий пол.

– Не загуляй там! – игриво сказала Маша на прощание.

Они отправились вдвоём.

В речном пути молчали. Только один раз, обернувшись, Пётр Андреич крикнул сквозь ветер и треск:

– Ну как, нравится на Дону?

У него розовел и лупился нос.

Этот улыбчивый окрик не предполагал ничего, кроме подтверждения энергичным лицемерным кивком.

Ближе к берегу мобильник стал брать, и их встретил прежний киргиз на «Ниве», заботливо повторявший, что пиво уже закуплено.

При входе в дом Пётр Андреич обронил как бы между прочим:

– Тюки не будет, жалко.

– Кого?

– Тюкавина.

Боря осторожно уточнил:

– Почему?

– Он же кресты порвал.

Прозвучало загадочно, но тут же Боря сообразил: это кто-то из команды, за которую он тоже болеет.

– Вся надежда на Леща, – Пётр Андреич хихикнул чему-то своему.

– К пиву? – отозвался Боря.

– Лещука!

– А-а-а… – Не ведая, что это за гибрид леща и щуки, Боря подошёл к включённому телевизору, в котором уже бегали и шумели, и кто-то забивал кому-то, – и догадался: показывают лучшие моменты из прошлого.

Киргиз остался за порогом дома.

До матча хватало ещё времени, Боря сказал, что примет пока душ.

Наконец-то он сел на унитаз – на берегу надо было пробираться с лопатой в гущу леса, бр-р-р, такого не хотелось, а сейчас внутри него сладостно сдвигались какие-то заслонки, и он облегчался медленно и обстоятельно. Достал телефон, нашёл Wi-Fi, стал отвечать на сообщения и листать новости, вспомнил что-то – и вбил в поисковик. Мимо! Он проспорил Мише, но ошибался и тот. «Глазами клоуна» написал не Гюнтер Грасс, а другой немец – Генрих Бёлль. Та-а-ак, а что же написал Набоков? Боря вбил «Набоков клоун», искал, искал, и обнаружил, что имел в виду «Смотри на арлекинов!».

Закончив с унитазом, он долго и с удовольствием мылил руки под горячей водой, достал необходимое из захваченного с собой пакета, побрился и почистил зубы. На берегу он брезговал водой из умывальника, потому что в нём каждую ночь тонули мышки.

Он залез в ванну и стал поливать себя всего горячей водой, почти кипятком. Он только собирался выдавить гель в ладонь, когда в дверь раздались три дробных ударчика.

– Начинается! – предупредил Пётр Андреич.

Через несколько минут, печалясь, что не помылся толком, одетый в чистые майку и шорты из того же пакета, Боря вышел в гостиную.

Пётр Андреич смотрел на экран, то ли обиженный, то ли до предела сосредоточенный. В профиль, чуть кривя мешочком щеки в прожилках, он напоминал чуткого зверька, и Боря отметил, как он всё-таки бывает похож с Машей, пусть и бородат…

На экране уже носились бело-голубые и красно-синие, одинаковые для Бори, который стал с равнодушием подсчитывать, в какой команде больше чернокожих. Зрелище то отдалялось, то увеличивалось, парни бежали наперегонки, подпрыгивали, падали, а белый, в чёрных и красных пятнах, ноль издевался над ними, крутился на поле и в воздухе – всё под рокот трибун и сопение зрителя, который только однажды, когда мяч пролетел наискось возле чьих-то ворот, выдохнул: «Ну же, ну!» – и долгим глотком отпил из кружки. Боря попивал пиво, щёлкал фисташки, и даже немного втянулся, хотя и не понял, за кого переживать. Он впервые в жизни смотрел футбол так внимательно, это надо было отметить, выпил ещё, наблюдая замедленный кадр: красный подошёл к белому, толкнул двумя руками, слегка, но тот рухнул навзничь на зелёное покрытие…

Комментаторы тараторили и хохмили, он вслушивался, пытаясь разобраться, но это были просто фамилии, не значившие ничего.

Как игроки ни пытались, забить не удавалось никому. В который раз толкучка опасно сместилась к краю.

Боря переводил взгляд с экрана на Петра Андреича.

– Давай! – выдохнул тот, подавшись к телевизору, и по тому, как хлопнул в ладоши в момент, когда в ворота залетел мяч, Боря понял, что это первая победа, и схватился за кружку:

– Ура!

Пётр Андреич хлопнул опять, себе по коленям, и хищно заглянул Боре в глаза:

– Ты за кого болеешь?

Вверху экрана загорелся счёт 1:0, и только так Боря догнал, что забил – противник, и кто в какой одежде.

– Даст бог, отыграемся, – сказал он вымученным тоном.

Пётр Андреич не ответил, подливая пива из бутылки.

Показывали замедленные кадры: мяч проносился под перекладиной, и упавший набок вратарь изумлённо оглядывался на ворота с гримасами ужаса, неверия и приятия, словно увидев свою смерть.

– А как его? – спросил Боря, решаясь на честность.

Пётр Андреич взглянул слепо, точно и сам переживал сейчас переход в мир иной:

– Что?

– Как его зовут?

Пётр Андреич пробормотал шипящую фамилию, но Боря не разобрал. Лещук?

И опять, как прежде, всё стало занудным и однообразным, и Боря засмотрелся поверх экрана на стену, изучая масляную картину в большой красноватой остроугольной раме: парк с осенними деревьями, среди которых из сизых сумерек проступала фигура в плаще и шляпе.

– Ну, ну! – несколько раз выдыхал Пётр Андреич, и досадливо махал рукой.

Мяч отскочил от головы коричневого парня-прыгуна в белой майке и залетел во вражьи ворота, опять совсем под перекладину.

– Есть! – Пётр Андреич взвился на диване и показал Боре открытую ладонь, радостно глядя ему в глаза.

Их пятерни с размаху состыковались.

– Ура! – теперь уверенно сказал Боря, и они чокнулись. – Ну что, коняшки, умыли вас? Ничё, колбасу сделаем… – Ему показалось, что он шутит как заправский болельщик, но Пётр Андреич покачал головой:

– Так не надо. Я никогда не злорадствую. Это плохая примета… – голос его задрожал, вероятно, от важности откровений.

Боря смущённо игрался черепками орешков, чувствуя себя нарушителем ритуала.

– Наши лучшие! – произнёс он, не поднимая глаз.

Он почесал затылок, и вспомнил, что так и не помыл голову. А удастся ли помыть её – или после матча они сразу потащатся обратно? Наверное, будет уже темно. Пётр Андреич рассказывал, что в прошлом году знакомый рыбак, сосед по хутору, в темноте напоролся лодкой на корягу, вылетел в воду и утонул. А сколько ещё жить на дурацком берегу? Маша говорила: всю неделю. Получается, дней пять.

Боря вновь покосился на Петра Андреича, и испытал боль от того, что уже взрослый, а вынужден сидеть с этим человеком, проводить время так, как не хочется, и имитировать футбольную страсть… А эта его вечная улыбчивость на самом деле сковывает и тяготит. Его лёгкость – мнима и навязчива, как хитрая роль. Но они играли оба, и Боря уже не мог прекратить свою игру.

– Ну, давай… – Пётр Андреич шевелил губами, почти беззвучно.

– Наши забьют, наши забьют… – так же слабо повторял Боря, настраиваясь на камлание.

Мяч загнанно заметался между фигурами, и совсем близко от вскинувшего руки вратаря закатился в ворота.