Дмитрий Данилов – Боль и верность. О любви к одному «Динамо» и о любви ко всему футболу в рассказах современных писателей и болельщиков (страница 8)

«Дай я тебя поцелую», – нудел Иван Андреич и тянулся к Петру Андреичу и ко всем вытянутыми в трубочку губами. Боря чувствовал себя чужим и пытался расслабиться.

Здесь, за этим дощатым столом, он впервые услышал от Петра Андреича о традиции его семьи: пить нечётное число раз. Одной стопки мало, надо выпить ещё одну, но этого недостаточно, надо ещё, чтобы получилось три, но три тоже маловато, значит, придётся пять… Так они и пили.

Осмелев от выпитого, Боря спросил Петра Андреича, знает ли он такого-то режиссёра.

– Саша? – заулыбался тот. – Конечно! Даже в баньке с ним парились.

Боря не только смотрел кино, но и много читал, а этот режиссёр экранизировал книги современных писателей; недавно, например, снял фильм по роману о стрельбе в Москве 1993 года. Боря сказал, что книга и фильм очень разные, и спросил, что думает Пётр Андреич.

– Имеет право на существование! – отчеканил тот жизнерадостно.

Боря подхихикнул, расстроенный, что разговор не клеится.

– А что вы думаете про те события?

Пётр Андреич как будто не расслышал.

– Я как раз родился в девяносто третьем, – начал Боря новый заход. – А вы, наверное, хорошо всё помните.

– Ой, так давно это всё было, – улыбка обезоруживала. – И, честно говоря, стараюсь держаться подальше от всякого… такого… – не найдя слово, он махнул рукой.

– По-моему, у нас всё время случается какая-то кровавая клоунада, – блеснул определением Боря, но никто не оценил, только лохматый хмельной Миша, грассируя, воскликнул:

– Россия – страна прикольная! А я тут прочитал «Глазами клоуна»!

С ним хотя бы можно было поговорить о некоторых книгах; они зацепились языками, и вскоре выяснили, что не помнят, кто автор. Боре казалось – Набоков, а Миша с набрякшим лицом, чья багровость была заметна даже в полутьме, начал втолковывать, что «Глазами клоуна» написал Гюнтер Грасс. Этот парень был жуткий спорщик и, споря, начинал орать. Боря предложил проверить в поисковике, но интернет тут не ловился. Тогда он пожал Мише руку и попросил Машу разбить. Она легонько стукнула по их рукопожатию ребром ладони:

– Не вещай!

– У нас правило: за столом никогда не спорить, – сказал Пётр Андреич дружелюбно, нарезая арбуз ровными ломтями.

При очередном целовальном порыве Иван Андреич сумел подняться и с оханьем, треща зарослями, убрёл к себе, в палатку под названием «Лесные дали».

Боря и сам ушёл бы, но лишь часа через три он, к тому времени хорошо набравшийся, дождался, когда Маша соблаговолит спать. Пока они добирались до своей палатки, он чуть не свалился с высокого берега в реку. Маша расстегнула палатку, они сняли куртки и штаны, залезли и улеглись на надувном матрасе.

Боря погладил девушку по ноге, потрепал круглое колено, скользнул выше…

– Не надо, – попросила она. – Я не буду здесь.

– Почему?

– Это земля предков.

– Что? – Боря опешил.

Прозвучало как нежелание делить с ним могилу. Он и обиделся, и почувствовал, что хочет её ещё сильнее. Они молчали, лёжа неподвижно; слышен был комариный писк. Маша включила фонарик в телефоне, Боря зажмурился. Через несколько минут раздался хлопок, потом ещё один, и, открыв глаза, он увидел, что желтоватый нейлон испачкан кровью – комар уже успел укусить кого-то из них.

Ночью он проснулся от беспокойного шороха – и испугался. Когда он растолкал Машу, она квёлым голосом пожелала ему спать дальше. Шорох не прекращался, что-то живое скрипело и опадало снаружи в разных местах. Маша зевнула и нехотя объяснила: мыши залезают на самую верхушку палатки – и катаются оттуда…

Следующее пробуждение случилось на заре – из-за ярких лучей. Во рту было сухо, болела голова; он сделал глоток воды из бутылочки на двоих, попытался ещё поспать, но вскоре палатка накалилась и стало душно. Маша вжикнула молнией, запуская речное веянье, – но теперь залетали осы и мухи.

Он выбрался и пошёл неровной тропой, посматривая на реку за зеленью, а когда глянул под ноги – оцепенел: тропу пересекала чёрная змея.

– Там… – начал он, подойдя к столу, но оборвал себя, и решил не говорить.

Маша, светлый пух в белоснежной подмышке, резко протянула ему тёплую баночку пива, которого на этой реке водилось больше, чем питьевой воды. Её сестра с мужем о чём-то бранились в кустах. Братья Андреичи, как оказалось, на рассвете уплыли на рыбалку.

Вернувшись, они привезли маленьких бедненьких щучек, из которых получились особо нежные котлеты. Вчерашний улов пошёл на уху.

– Под уху нельзя не выпить, – сказал Пётр Андреич привычной скороговоркой. – Иначе подумают, что собаки едят.

После еды и трёх рюмок начали играть в винт, винтиться, как радостно говорил Пётр Андреич, которому эта замысловатая карточная игра досталась от предков. Боря в ней ни черта не понимал, но его удивил Миша, сам предложивший играть и восклицавший громче всех, как будто постижение винта стало важной частью его слияния с этой семьёй. Боре хотелось пойти полежать в палатку, но тут Пётр Андреич предложил ещё по рюмашке, да так задорно, что отказать показалось кощунством, и всё же Боря тоскливо взглянул на Машу с её бокалом вина, но она ласково кивнула: соглашайся… Чтобы не обидеть, пришлось сидеть на жаре под деревьями, ронявшими слабую тень, ждать, когда будет разлито по новой, и, изображая интерес, пялиться на чужую, всё менее понятную игру. Несколько раз Боря прищёлкнул языком и даже издавал вежливый смешок, чтоб не молчать как дурак, когда все взрывались смехом.

– Ну что, начинаешь понимать? – улыбнулся будущий тесть.

Всё-таки улыбка у него была – классная.

Солнце стало мягче, и на моторке отправились на отмель, где искупались, испачкавшись в иле, и принялись босиком играть в футбол. Боря, у которого гудела голова, вызвался встать в воротах – их обозначали кривые ветки – в одной команде с Петром Андреичем, гонявшим мяч ловко и лихо, так, словно ему плевать на выпитое и жару. Варя крупно белела полуголым телом между других веток, а Маша с Мишей нападали… Иван Андреич был судьёй – сидел в мутной водице, и тихо охал, когда его покусывали рыбёшки. Маша рвалась к воротам, с хохотом боролась с отцом… Боря отбил мяч, улетевший в кусты, откуда немедленно вспорхнули чайки. Они закружили и закричали. Подбежав, он увидел смуглые пятнистые яйца, некоторые были расколоты; рядом пищали серенькие птенцы. Кажется, разбил их всё-таки не мяч, который Боря погнал обратно – и на бегу послал в сторону Петра Андреича…

Боря добежал до своих веток и встал, переводя дыхание, наблюдая бешеную борьбу со скрипом сырого песка под ногами. Мячом завладела Маша, косо вдарила, и он вдруг легко и вольно пролетел у вратаря между ног.

– Ты чё творишь? – Пётр Андреич повернулся к нему перекошенным лицом.

Дикий гомон чаек низко гремел в небе, как вопль болельщиков. Маша согнулась от смеха, держась за живот.

Вернулись на берег – и всё повторилось: водочное сидение у костра, жарка рыб, пойманных на красно-белый воблер по пути обратно, разговоры о том, как здесь коварен даже там, где мелко, любой водоворот.

– Я – счастливый человек! – звенел тост Петра Андреича. – У меня есть любимые люди и любимая река.

– Выпьем за любовь… – строчкой шлягера смутно подхватил Иван Андреич и перешёл на длинное мычание.

Теперь и Боря хотел замычать на мотив песенки. В отсвете костра этот старик казался во всём элегантным – седая щётка усов, сверканье круглых очков с треснутым стёклышком, расстёгнутая на все пуговицы мятая рубаха навыпуск. Он был похож на белого полковника, доживающего век на чужбине. И то, что он быстро напивался до бессвязности речи, тоже ему удивительно шло.

Боря встал из-за стола вместе со стариком, и когда тот, шатаясь, пошёл в «Лесные дали», пошёл тоже, к своей палатке.

– Спать уже? – раздался бодрый голосок Петра Андреича.

– Зай! Ты куда? – бросила Маша.

Но он был так пьяно чужд им, что не смог ответить.

Когда он улёгся, перед глазами побежали кругами мутные от песка волны, те, что видел за бортом лодки. И тут же с реки в палатку донёсся тревожный всплеск, к горлу прихлынула тошнота. Он успел вжикнуть застёжкой и немного переместиться по лесу – думая о змеях, но тошнота была сильнее страха, – его вывернуло, и выворачивало ещё несколько раз. Трезвея, он спустился к реке, прополоскал рот, с трудом поднялся обратно, лёг: звенели комары, которых напустил в палатку.

Назавтра после рыбалки Пётр Андреич сказал, что вечером у него футбол, он собирается на хутор смотреть телевизор.

– «Динамо»? – спросил Боря.

Пётр Андреич, не ответив, ибо и так понятно, стал рассказывать, что относится к игре суеверно. Если смотрит матч и болеет правильно, может повлиять на исход. Когда почему-либо пропускал – команда всегда проигрывала.

– А с кем играют?

– С ЦСКА.

– Боря за них! – засмеялась Маша.

Он почувствовал, что краснеет под добродушным, но пристальным взглядом болельщика, который приподнял белёсую бровку. Действительно, ничего не смысливший в футболе Боря как-то сказал Маше, что если и болеть за кого, то за коней – эти животные эстетичнее других. Но футбольные шоу волновали его не более, чем передача «В мире животных». Люди носятся за нолём, бьются за ноль, сходят с ума по нолю – чем не метафора пустоты?

Маша рассказывала, что болеет папа с детства, истово, и семья вынуждена считаться с его болезнью: после поражения лучше его не трогать – он сворачивается в позе эмбриона и может так пролежать час…