Дмитрий Данилов – Боль и верность. О любви к одному «Динамо» и о любви ко всему футболу в рассказах современных писателей и болельщиков (страница 7)
Митя слышал, как Катя пересматривает игровые моменты встречи в аккаунте «Динамо».
Потом он получил сообщение:
«Не думай только, пожалуйста, что мне этот Дубай так важен».
«Я и не думаю».
«С кем следующая игра?»
«С Зенитом».
«У нас?»
«У них».
После трёхминутной паузы пришёл ответ:
«Покупай билеты».
Сергей Шаргунов. Боль неболения
Боря обожал Машу, а она обожала отца. Она жила у него, хотя ей и было уже за тридцать. Несколько лет назад умерла её мать, и это ещё больше привязало Машу к отцу. «Мне важно, чтобы ты нравился папе», – прямо и резко, как умела, говорила она. Её отец, Пётр Андреич, любил рыбалку и футбол. Боря – не любил, вернее, ничего в этом не понимал.
Боря готовился сделать ей предложение осенью. Тем летом они поехали на Дон. Для Петра Андреича там было что-то вроде духовной родины – дикие места, завещанные дедом и отцом…
– Люди делятся на тех, кого Дон принимает и кого нет, – с загадочной категоричностью говорил Пётр Андреич. – Наши люди – люди Дона.
Борю пугала внезапная жёсткость этого мягкого человека, внезапный холодный блеск его глаз, то, как начинали бледнеть и перекатываться желваки на его розовом лице.
Боря кивал, и надеялся, что всё-таки окажется человеком Дона.
До этого с Петром Андреичем они виделись только в застольях. Едва Боря стал встречаться с Машей, тот сразу открыл ему свою просторную квартиру в старинном доме, где угощал и наливал.
Пётр Андреич держался просто, зевал, кряхтел, почёсывался, но во всём ощущалась порода – в его предках были помещики и даже бояре. Жениться снова он пока не спешил, Маша говорила: когда у него появится избранница, он привезёт её на Дон.
У него имелась причудливая островная лысина, при этом узкий гребень рыжеватых волос курчавился над лбом, как будто он отращивает их заново. Он носил короткошёрстую полуседую бороду. Обычно он легкомысленно улыбался. Он постоянно улыбался, аномально часто для русского человека, так, что иногда казался блаженным. Внутри его головы словно бы горела лампочка, и его голубые глаза всё время сияли.
Пётр Андреич был ректором киношного вуза, а Боря, хоть и физик, работавший в лаборатории, где выращивали алмазы, смотрел много кино – и всё хотел обсудить с ним что-нибудь из увиденного, но пока не выходило.
От аэропорта Волгограда они доехали до хутора – кирпичного дома в степи, построенного Петром Андреичем. Хотелось там задержаться, но тот поторапливал: надо успеть к вечернему клёву. Набились в «Ниву» с лодкой в прицепе, и затряслись по пыльным ухабам. Вёл машину круглоголовый киргиз, заправлявший на хуторе.
Остановились на берегу, машина заехала прицепом в реку, Пётр Андреич вывел лодку в воду.
Они помчали среди брызг и ветра, между холмистых берегов, мимо песчаных отмелей. Вода отражала знойное небо, но там, где расступалась с пеной, в разрезе была коричневата. У руля в панамке и тёмных очках возвышался Пётр Андреич.
Боря сидел на скамье рядом с Машей. Она смотрела вперёд, и её красивое породистое лицо было напряжённым и чутким, как у какого-то водоплавающего зверя. Он взял её за руку, она откликнулась пожатием, и стала поглаживать его кончиками пальцев.
У неё был трудный нрав, и это заводило. Она рисовала, и ему нравились её вкус в живописи и уверенность в суждениях. «Не забывай, я очень умная», – говорила она, и в том, наверное, была правда. Но была у неё и простота, и бытовая хватка, и что-то такое тёплое, глуповатое, в чём угадывалась будущая хорошая мать. «Если бы не Дон, я была бы другим человеком», – объясняла она. С рождения каждое лето отец брал её сюда. «Я – дочь рыбака», – говорила Маша о себе.
Но главное, она возбуждала его как самка. Первобытно волновала… Боря посматривал на лоб и подбородок Маши, розоватые пальцы и локти, крепкие груди под майкой, – и думал, почему же к ней так влечёт.
Маша с гортанным смехом, показав ровные зубы, отозвалась на какую-то реплику сестры. Варя разместилась в казанке позади них, тоже голубоглазая блондинка, только шире, с ещё более низким голосом и смехом. Рядом жадно курил её всклокоченный опухший муж Миша.
Лодка ткнулась в берег, все повылезали. Пётр Андреич подтащил её со скрежетом и привязал к колышку. Вещи передавали по цепочке, складывали у подножия склона, а затем тащили наверх. Тропка была извилистой и крутой. Боря, пытаясь доказать свою полезность, таскал больше всех – пакеты с бутылками, упаковку с банками пива, баклажки воды, канистры бензина, – хватаясь то за ветку куста, то за клок травы. Дотащив, бегом устремлялся вниз, так что из-под ног обрывался песок.
– Не осыпай! – крикнула Маша сверху.
Он молча прыгнул к воде. Его дожидался огромный тёмный арбуз со здешней бахчи, погружённый наполовину в воду, но так и не остудившийся. Обхватив двумя руками и вжимая в себя, Боря стал медленно подниматься с этой последней ношей, ничего не видя, и уже жалея, что раскурочил тропу. На вершине, у самого края, на последнем издыхании закатил арбуз, давя суетливых муравчиков, сел, свесив ноги, и стал смотреть на реку, по которой с тонким треском отдалялась казанка Петра Андреича – вечерняя поклёвка…
К Боре наклонился брат Петра Андреича, старик Иван, и приветливо замычал, обдавая спиртовым дыханием. Он приплыл сюда первым и жил здесь уже несколько дней, один. Боря встал, пытаясь разобрать напевную речь. Иван Андреич обнял его, хлопая по спине, слегка окарябав ногтями, качнулся, и стал спускаться с неожиданной проворностью, и вскоре погрёб на резиновой лодке, из которой в разные стороны торчали удочки.
…Пётр Андреич вернулся, когда вода розовела. Снизу донёсся его звонкий клич:
– Приветосики! Маш, почистить надо!
Маша выдала возлюбленному тазик и нож и подтолкнула в спину:
– Сбегай! Тебе полезно!
Он сошёл к лодке, к которой был привязан садок, опущенный в воду, и там, неглубоко, в серебристой темнице резво плескались рыбы.
– Ещё бы золы… – сказал Пётр Андреич в весёлом сомнении.
Боря поднялся обратно, чтобы спуститься с ржавой консервной банкой, которой зачерпнул на месте кострища.
В руке у Петра Андреича извивалась пятнистая рыбина. На корме лежала доска, где он распластал и придавил склизкое тело, обхватив пятернёй голову.
– Сыпь! – азарт сделал слова резкими. – Да не сюда! На него!
Боря присыпал рыбу серой, как соль и перец, золой, и рыбак принялся её втирать.
Рыба вздымала хвост, задирала его высоко и сильно… Боря, почувствовав её боль, хотел схватить мучителя за руку, но вместо этого отвёл взгляд и уставился в текучую воду.
Звенели и впивались комары, возбуждённые закатом.
Когда он снова посмотрел на происходящее, Пётр Андреич ножом соскабливал золу вместе со слизью. Он перевернул рыбину, очистил белёсое брюхо, вонзил нож между плавниками и одним непрерывным движением провёл вдоль брюха к голове.
Рыбина, продолжая вскидывать хвост, разевала розовую младенческую пасть. Пётр Андреич запустил пальцы в распоротое кровоточащее брюхо, бережно и умело вынимая внутренности, среди них – что-то светло-влажное, и гордо объявил:
– Печень налима, – так, точно это его собственная.
Он вырвал жабры, смахнул их с другими ошмётками в реку и стал промывать тушку, совершая плавательные движения туда-сюда.
– Хочешь попробовать?
Боря беспокойно взглянул на блестящую печень – но нет, ему предлагалось достать следующую рыбу из воды.
Он окунул руку в садок, пошарил среди тесной мерзости тел, схватил за хвост, который немедленно ускользнул, погнался за ним, сунул вторую руку и выхватил рыбину. Он держал её, рвавшуюся с такой упругой силой, как будто она пыталась отделаться от хвоста. Пётр Андреич крикнул, что так не держат, – а рыба уже запрыгала по корме, и слетела на песок, и, повернув не туда, от воды, запетляла по колючей травке.
Пётр Андреич поймал рыбу и шмякнул её на плаху, дёрнул за зеленоватый колючий плавник, похожий на панковский ирокез:
– У, судачок… Ты куда бежать вздумал? Бери! – кивнул на нож.
Боря взял с неохотой.
А может, и правда так лучше? Остановить страдания… Он прицелился в подсказанное место и ударил меж чёрных глаз. Нож прошёл под серебристые пластины – рыбья кровь залила выпуклые глаза, и судак вместо того, чтобы умирать, бешено заюлил, оскаливая клыки.
– Надо сильнее! – Пётр Андреич забрал нож и завершил положенное метким ударом.
Хвост ещё подымался, но с каждой конвульсией всё слабее.
– А можно я почищу? – спросил Боря заискивающе.
Он попытался скрести ближе к хвосту и против чешуи под заботливые команды. Не получалось, он возвращался к невыдернутым чешуйкам, уколол о плавник руку…
– Для первого раза очень неплохо, – Пётр Андреич ободряюще улыбнулся, посмотрел на небо, перевёл взгляд на воду, туда, где продолжались бурление и плеск, и дальше шкерил уже сам.
Некоторых рыб он оставил в тюрьме до завтра, другие, присыпанные крупной солью, легли в тазик, затем опущенный в земляную ямку, и, наконец, нарезанные кусками судаки отправились на сковороду. Она была водружена на решётку над костром из сухих веток, источавшим душистый дым.
Все говорили, как нежна рыба, ели и нахваливали. Боря не отставал, хотя ему не нравилось, когда говорят за едой о еде. Пётр Андреич обещал зажарить печень налима, ещё более нежную, и останавливал брата, порывавшегося уйти спать, суля ему это лакомство.