Дмитрий Быстролетов – Para bellum (страница 7)

Гай ждал долгого разговора, но Фриц, помолчав, кончил неожиданно быстро:

— Тебе предлагается найти одну из ли­ний связи.

Гай даже рот раскрыл: все это предста­вилось ему чистой фантазией. Разумеется, теоретически рассуждая, у всякого, пусть самого запутанного, клубка где-то обяза­тельно есть два конца, и если терпеливо искать и найти один, то потом найдешь и второй. Но тут дело шло о главах двух фашистских государств. Связь между ни­ми — линия самого высокого напряже­ния, а Фриц предлагает взяться за нее голыми pуками. Даже если бы, предполо­жим, по этой линии передавались обыкно­венные сводки погоды или поздравления по случаю именин, все равно подключиться к ней неимоверно трудно. А в данном слу­чае следовало ожидать, что переговоры касаются подготовки к большой войне...

Гай спросил:

— Есть что-нибудь наводящее, хоть ка­кая-нибудь малость?

— Ничего пока нет. С нуля. Но давай порассуждаем... — Фриц примял пепел, по­булькал трубкой. — В политическом смыс­ле отношения у них сложные. Дуче меч­тает о восстановлении старой римской им­перии, Гитлеру это не нравится. В Гре­ции и Югославии их интересы уже столкну­лись. Но есть одна вещь, которая их объе­диняет и которая для обоих очень злобо­дневна...

— Вооружение?

— Да. Идем дальше... В переговорах по этому вопросу активней должна быть италь­янская сторона. Почему? — Фриц посмот­рел на Гая, но не стал ждать его сообра­жений: чувствовалось, что все эти выклад­ки обдуманы им раньше. — Немцы в обла­сти вооружений обогнали итальянцев. Если кто-то у кого-то просит, то итальянцы у немцев, а не наоборот. Логично?

— Вполне.

— Дальше. Германская военная промыш­ленность — это Рур, а сердце Рура — Дюссельдорф. И тут я могу сделать тебе единственное конкретное сообщение: на­чальник гестапо в Дюссельдорфе штан­дартенфюрер СС Ганс Раушбергер. Он — главная власть в Рурском районе. Деловая переписка по вооружениям должна идти через него. Он может быть передаточным звеном, а может и конечным.

— А что о нем известно?

— Не так много. Старый член гитлеров­ской партии. До переворота служил в фир­ме «Немецкие текстильные фабрики» в Хемнице. Потом посадил владельца фир­мы — еврея Иосифа Лифшица — в лагерь и присвоил себе его фирму. Дал взятку и быстро пошел в гору... В общем, обыкно­венная история...

Оба долго молчали. Курили, глядели в окно, ходили по комнате. Потом Фриц ска­зал:

— Конечно, может, все наши прикидки— игра воображения, и больше ничего...

— Нет, — возразил Гай, которому дело уже не казалось столь неосуществимым, как вначале. — Из всех возможных вариан­тов ты выбрал, по-моему, самый дельный.

— Тогда ты говори, а я послушаю.

— Начать, наверное, надо с Хемница... Что за человек Раушбергер? Поговорить со служащими...

— Кое-что можно выяснить и здесь, в Берлине. Частное информационное агент­ство Шиммельпфенга уже лет двести или триста занимается сбором сведений о всех промышленникам и коммерсантах Гер­мании. У хозяина есть помощник, его ста­рый друг Рафаил Рубинштейн. Он должен много знать».

— Ты, оказывается, тоже знаешь немало. А говорил: «с нуля»...

— Так ведь все это нашему троюродному дяде двоюродные племянники, — ус­мехнулся Фриц и посмотрел на часы. — Время. Видеться мы с тобой будем редко. Все — через Иштвана. Он сведет тебя с твоими помощниками — Гансом и Альдоной. Оглядись, обживись... И помни: сле­пой судьбы не бывает. Твоя судьба — в твоих руках...

Они попрощались. Фриц снял халат, на­дел пальто и ушел.

Минут через десять покинул парикмахер­скую и Гай. В гостиницу он вернулся в половине двенадцатого и сразу лег спать.

Как всякий аккуратный человек, он вме­нил себе в правило перед сном обяза­тельно перебрать в памяти все события дня, отметить плюсы и минусы. А прошед­ший день был из ряда вон выходящим: он прямо с вагонных колес включился в дело. Потушив свет и закрыв глаза, Гай поминут­но прокрутил минувшие сутки: от курения в вагоне рядом с эсэсовцем, — Гай в тем­ноте даже потрогал себя за левое плечо, где утром лежала рука в черной перчат­ке, — до разговора с Фрицем. Не нару­шил ли он правил конспирации? Не про­смотрел ли какой-нибудь мелочи, которая позднее, когда этого совсем не ждешь, взорвется, как бомба замедленного дейст­вия? Как будто бы нет... Блокварт, по всей вероятности, успокоился на его счет... На встречу с Иштваном он вышел точно... Из парикмахерской исчез чисто...

Засыпая, он чувствовал, что губы его са­ми собой складываются в улыбку. Таким удачным получился этот день...

Глава 3

ДЕВУШКА ИЗ ВИТРИНЫ

Гансу и Альдоне было лет по двадцати пяти или семи. Ганс, немец из Праги, сухо­щавый, белокурый, уже заметно лысеющий молодой человек, с очками в золотой оправе на бледном лице, казался старше своих лет, вероятно, еще и потому, что хотел походить на Иштвана — был немно­гословен, хмур и рассудителен. Альдона всегда вышучивала его за это. Ганс рабо­тал в библиотеке — писал книгу по древ­негерманской грамматике. Он окончил в Праге юридический факультет. Альдона, полноватая зеленоглазая брюнетка из Мемеля, отличалась живостью характера и отчаянной храбростью. Она работала мед­сестрой в частной клинике доктора Пауля. Ганс и Альдона по линии техники связи под­чинялись Иштвану, а по линии оперативной работы — Гаю. И еще одно объединяло Ганса и Альдону: их отцы погибли от рук гитлеровцев.

Первая встреча с Гансом была у Гая ко­роткой, они только показались друг другу, зато на следующий день им удалось по­говорить как следует. Вспоминали Испа­нию...

Отправляясь в частное «Информационное агентство Шиммельпфенга», Гай по пути за­хватил Ганса и Альдону, с которой Иштван познакомил его неделей раньше.

Ганс и Альдона остались на улице рас­сматривать витрины, а Гай один вошел в контору. Сидевший в первой комнате чи­новник показал ему кабинет Рубинштейна. Он вошел без доклада.

— Господин Рубинштейн?

— К вашим услугам. Но сейчас начина­ется обеденный перерыв, и я прошу...

Собственно, Гай именно на это и рассчи­тывал.

— Меня зовут Ганри Манинг, я импорти­ровал немецкие ткани в Голландскую Ин­дию... Не могу ли я попросить вас отобе­дать со мной?

Рубинштейн не возражал, и они отпра­вились в ресторан «Кемпинский», считав­шийся лучшим в деловом центре города.

Когда новоявленные знакомые уселись в уютном углу зала, Гай сказал:

— Политические события в вашей стра­не, господин Рубинштейн, конечно, гран­диозны, но многим кредиторам они спутали все расчеты.

Господин Рубинштейн счел за благо про­молчать и только кисло улыбнулся.

— Но если говорить конкретно, я имею в виду Иосифа Лифшица в Хемнице, кото­рый прекратил оплату векселей фирмы «Немецкие текстильные фабрики».

— У него есть к тому веские основания: фирма перешла в другие руки. Новый вла­делец — господин Ганс Раушбергер.

— Он принял на себя обязательства гос­подина Лифшица?

— Не знаю. Думаю, что нет, господин Манинг.

— Не могли бы вы уточнить этот вопрос, господин Рубинштейн?

— Новый владелец — лицо очень вы­сокопоставленное, о таких людях мы спра­вок не наводим и не даем.

— Вы советуете мне съездить в Хемниц и обратиться лично к нему?

— Я вам ничего не советую. Адрес гос­подина Раушбергера мне не известен, а в Хемнице он не живет.

— Какой же смысл ему жить вдали от фабрик?

— Может быть, смысл в том, что госпо­дин Раушбергер недавно женился.

— Кто его жена?

— Нет, господин Манинг, я не смею ка­саться личной жизни этого высокопостав­ленного лица. И почему меня должна ин­тересовать какая-то там итальянка?!

При последних словах Гай чуть не хлоп­нул собеседника по плечу. Ай да Рубин­штейн! Ничего не знает, советов не дает, справок не наводит...

— Да, печально все это, господин Ру­бинштейн... Коммерческие дела не должны страдать от чьих-то честолюбивых или мат­римониальных устремлений.

В ответ Рубинштейн только посмотрел на него хитро из-под своих свисавших на глаза густых бровей, придававших его лицу выражение неизбывной печали.

Обед был вкусный, вина хороши. Гай по­просил принести сигары, и Рубинштейн не отказался покурить, хотя по неумелости в обращении с сигарой было видно, что он некурящий. Может быть, именно это об­стоятельство сделало его более разговор­чивым: пожилой человек, пускающий дым ради баловства, невольно молодеет и, стало быть, обретает некоторое легкомыслие.

— Не хочу сыпать соль на раны, но не могу удержаться от вопроса... — друже­ским тоном начал Гай.

— Пожалуйста, — сказал Рубинштейн, и это прозвучало, как «Чего уж там, валяй­те!». Он еще ворчал, но тон заметно изме­нился.

— Для вас настали трудные времена?

— Что касается старика Шиммельпфенга, то вы несколько запоздали с соболезно­ваниями. Его вместе со всей семьей аресто­вали полгода назад. Директор фирмы те­перь я.

— Но ведь вы тоже?..

— Да, да... Но... видите стальной шлем у меня в петлице? Я фронтовик, два раза ранен. Это имеет большое значение.

— Но не настолько большое, чтобы вы осмелились дать мне маленький совет?

Господин Рубинштейн отставил подальше от себя дымящуюся сигару и заговорил сердито:

— Такие штучки еще действовали на меня, когда я торговал средством для уве­личения бюста, а хотел торговать машин­ками для стрижки травы на газонах. По­этому не затрудняйтесь. — Он победи­тельно посмотрел на Гая и продолжал: — На той неделе гестаповцы забрали у нас весь архив. Теперь он в подвале нашего до­ма, только вход не с Ляйпцигерштрассе, а с Фридрихштрассе. Там раньше размеща­лись архивы давно ликвидировавшегося оптового склада. Все лежит на полках в полном порядке. Дело Лифшица — деся­тое или одиннадцатое в стопке под лите­рой «Л». Я сам укладывал папки.