Дмитрий Быстролетов – Para bellum (страница 9)

— Не знаешь, где найдешь... — сказал он.

— Странная картина, — откликнулся Ганс, — режет глаза.

— Не по клетке птица — ты это имеешь в виду? — спросила Альдона.

- Да.

— Ее зовут Маргарита-Виктория. Из семьи Равенсбург-Равенау. — Гай оглянул­ся на витрину, словно для того, чтобы еще раз почувствовать все несоответствие зву­чаний: такое громкое имя, и этот жалкий балаган во имя торговли. — Альдона, ты должна узнать в адресном столе, где она живет. Расспроси у дворничихи, у сосе­дей...

Гансу он велел вернуться к магазину перед закрытием, а потом последить за девушкой — куда пойдет, что будет делать...

Вечером, часов в десять, они собрались в кафе «Ам Цоо». Ганс и Альдона расска­зали, что им удалось выведать.

Живет Маргарита-Виктория на Кляйстштрассе, 21. Дом солидный. На двери квар­тиры медная табличка: «Граф Родерих Равенсбург-Равенау». После работы девушка зашла в дешевую закусочную, съела два бутерброда и выпила чашку кофе, затем прогулялась до кафе «Колумбус», около Ангальтского вокзала, и просидела там час. Потом пешком, через Ноллендорфплац и Виттенбергплац, отправилась домой.

Альдона познакомилась с соседкой Маргариты-Виктории. Этой старушке Альдона помогла собрать рассыпавшиеся яблоки. У нее разорвался пакет. Старушка оказа­лась в курсе семейных дел всех жильцов дома. У Маргариты был богатый жених, друг ее отца, некий господин фон Вернер. Он платил за старую квартиру графа, помо­гал девушке, пока она не окончила в про­шлом году гимназию. Затем, очевидно, потребовал, чтобы она вышла за него за­муж, или какой-то иной компенсации... Но Маргарита ему отказала, и господин фон Еернер перестал платить за квартиру. Те­перь она вынуждена переехать к своей бывшей кормилице и няньке, Луизе Шмидт, которая живет с сыном Куртом, молочным братом Маргариты, в Веддинге, по Оливаерштрассе, 101, на втором этаже. Курт слесарь. Квартира у них — одна комната. Муж Луизы погиб под Верденом. Старушка, между прочим, сказала, что Маргарита по дороге с работы домой всегда заходит по­сидеть в кафе «Колумбус».

На следующий день с утра Гай отправил­ся в контору «Информационного агентства Шиммельпфенг». Рубинштейна он встре­тил на улице — тот прохаживался по тротуару, заложив руки за спину, перед входом в свою контору. За три месяца, прошедшие после обеда в ресторане «Кемпинский», господин Рубинштейн сильно из­менился, и не в лучшую сторону. Небри­тый, под глазами синие мешочки. Гай не очень этому удивился, потому что уже стал привыкать к быстрым переменам в жизни берлинцев.

— Рад видеть вас, герр Рубинштейн!

Рубинштейн поднял к небу печальные глаза.

— Не спешите радоваться. Я больше не работаю в агентстве.

— Значит, все-таки?..

— Вот именно... Жену и сына арестова­ли... И как вы думаете, где мой штальгельм?

Стального шлема в петлице у него дей­ствительно не было.

— Отобрали?

— Выбросили на помойку.

— Но что вы здесь делаете?

— Подстерегаю бывших заказчиков. Они дают мне возможность подработать.

Гай вынул бумажку, на которой он за­ранее написал вопросы.

— Это касается частной жизни одной де­вушки. Можете?

Пока Рубинштейн читал бумажку, Гай при­готовил деньги.

— Придется побегать, но это не Раушбер­гер. — Рубинштейн спрятал деньги в порт­моне. — Графиня имела нянек и горнич­ных. Где есть женщины, там нет секретов. Через десять дней я буду ждать вас на этом месте в это же время...

Мимо с тяжелым грохотом кованых са­пог прошла рота эсэсовцев. Рубинштейн грустно проводил их глазами.

— Целую жизнь я думал, что деньги мо­гут купить все. И ошибался: деньги не мо­гут купить арийскую кровь. В мире хозя­ин — кованый сапог, господин Манинг!

— Нет, господин Рубинштейн: в мире хо­зяин — правда. Но в силу правды надо ве­рить...

Рубинштейн покачал головой:

— А я не верю.

Все эти десять дней Гай готовил знаком­ство с Маргаритой. Каждый вечер часов около семи он являлся в «Колумбус» и за­нимал столик слева у окна, второй от вхо­да. За третьим всегда сидела она — это было ее любимое место. Он приносил с со­бой и читал какой-нибудь из медицинских журналов, чаще английский «Ланцет», — в расчете, что Маргарита обратит на это вни­мание. Он давно усвоил, что человек, если он сам не медик, как правило, относится к врачу с бессознательным, как бы врож­денным доверием. Такое доверие не огра­ничивается отношениями лечащего доктора и пациента, часто оно простирается за сфе­ры собственно медицины очень далеко.

Будучи по образованию врачом, Гай все же не разделял мнения тех своих коллег, которые лишали физиогномику достоинств точного познавательного метода, и поэтому украдкой, но очень внимательно изучал внешность Маргариты.

Лицо ее всегда было бледным, но эта бледность не вызывала представления о не­здоровье. В платье она казалась излишне худой и хрупкой; однако он видел ее там, в витрине магазина, почти раздетую и от­лично помнил, что впечатления худобы у не­го не было. Гибкая — да, изящная — да, но не худая.

По выражению лица можно было пред­положить, что Маргарита обладает задат­ками решительного характера и чужда предрассудков. Впрочем, об этом легко до­гадаться и без изучения ее лица: тот факт, что девушка из столь аристократического семейства не сочла для себя зазорным до­бывать честный хлеб столь неаристократи­ческим занятием, сам по себе говорил о многом. Не всякая девушка захочет пока­зывать себя из витрины за несчастные две марки в день.

Несколько раз он был свидетелем, как с нею пытались завязать знакомство. Она разговаривала с этими назойливыми моло­дыми людьми очень просто и вежливо, и они отставали быстро, не испытывая при этом никакой обиды, а только сожаление.

Учтя уроки этих неудач, Гай попытался было составить детальный план собствен­ных действий, пробовал прикинуть, как он подойдет к ней, как поклонится, как заго­ворит. Но вовремя одумался, справедливо сочтя это занятие бесплодным и даже вред­ным. Тут больше следовало полагаться на вдохновение. С такой девушкой фальши­вить нельзя: любой отрепетированный жест может быть замечен, и тогда уж пропало все и навсегда.

Но эти десять дней прошли не в одних только наблюдениях. Однажды он, на пра­вах постоянного соседа по столику, молча поклонился ей, покидая кафе, и она отве­тила поклоном. На следующий вечер он с нею поздоровался, когда вошел, и она улыбнулась ему, — с тех пор они обяза­тельно здоровались и прощались друг с другом. А один раз, когда она хотела ку­пить вечернюю газету и у газетчика не ока­залось сдачи, Гай разменял ей бумажку мелочью. Бумажка пахла духами, какими — он не мог вспомнить, но запах был прият­ный. Бумажку эту он положил в портмоне в отдельный маленький кармашек — без всяких умыслов, просто захотелось ее со­хранить.

Так их отношения потихоньку налажива­лись, но Гай не хотел ничего предприни­мать, пока всезнающий Рубинштейн не во­оружит его исчерпывающими данными о жизни и быте семьи графа Равенсбург-Равенау, о ее расцвете и упадке...

И вот наконец Рубинштейн выполнил за­каз. Гай буквально наизусть выучил семна­дцать страниц убористого машинопечатного жизнеописания семьи Равенсбург-Равенау за последние двадцать лет, содержавшего такие интимные подробности, которые мог­ли быть известны разве лишь домашнему коту, который ходит, где хочет.

А на следующий вечер он с нею позна­комился как следует.

Все произошло просто: он пригласил ее танцевать, а после танца они сели за ее столик. При этом он забыл свой журнал, она ему напомнила, и разговор начался с профессии.

— Вы врач? — спросила она.

— Да, психиатр. Но не только.

Она покосилась на его бриллиантовые за­понки.

— Я чуть не приняла вас за профессио­нального танцора, которых нанимают...

Он засмеялся:

— Нет, я приехал сюда из глубин Азии...

Чутье говорило ему, что Маргарита еще очень наивна, она пребывает пока в том блаженном состоянии, когда человек оди­наково охотно верит и во всемогущество науки, и в предопределения судьбы. Он ре­шил ее поразить.

— Кроме того, я — йог.

— Значит, вы знаете все? — Теперь за­смеялась она.

Он сделался серьезным.

— Люди всегда склонны шутить над тем, чего они не понимают, фрейлейн... — он запнулся, потер лоб и закончил неуверен­но: — фрейлейн Маргарита-Виктория... э-э-э... графиня Равенсбург-Равенау?

То, что изобразилось на ее лице в этот момент, можно было назвать недоверчи­вым удивлением. Как будто человеку пока­зали фокус, он чувствует, что его ловко ми­стифицируют, а как именно — понять не может.

Не давая ей опомниться, Гай взял руку Маргариты в свои руки и заговорил глухим ровным голосом, словно читая по невиди­мой книге:

— Вижу улицу... это Кляйстштрассе... Вхо­жу в подъезд серого дома... Надпись на медной табличке: «Граф Родерих Равенс­бург-Равенау». Отворяю дверь. Пустые ве­шалки. Направо зеркало, закрытое серой материей. Отворяю двери... Пустые комна­ты... Мебель и люстры в чехлах... Пыль... Вхожу в дальнюю комнату. Она чиста. Здесь живет последняя представительница рода, молодая девушка... В прошлом году она окончила гимназию. Сейчас за ней ухажи­вает пожилой господин, некий генерал в от­ставке фон Вернер... Комнату заботливо убирает старая кормилица и няня, матушка Луиза, единственное в мире существо, ко­торое обожает девушку... Она в детстве звала ее Мави — от первых слогов двойно­го имени. Так звала девушку и мать, гра­финя Августа-Тереза Эстергази, умершая при родах в фамильном замке на берегу Шуссена...