Дмитрий Быков – #заяц_прозаек (страница 47)

Киря упал на колени. «Пойти, поднять его, что ли?» — с неохотой подумал я. — «Или пусть сам разбирается?»

Стоять с Ульяной на пригорке было невероятно приятно. Это новое ощущение хотелось длить и длить. Но нас тут было всего трое из ХХII века на неизвестно, сколько километров. Я крикнул Кире:

— Эй, помощь нужна?

— Нет, — проворчал он. — Южный юж, у меня вся спецодежда в грязи.

— Ничего, приложишь к докладу, — как будто брезгливо сказала Ульяна. — К естественнонаучной части: анализ состава почвы…

— Выбраться бы сначала, — устало протянул Киря совсем без злости.

Сгорбленный на коленях, грязный, он был похож на безнадёжно грустного бездомного пса, — такие существовали тут, в 20 веке.

Пёс Киря хрипло спросил Ульяну:

— Ты вообще, как?

Она молча кивнула.

— А ты? — он вдруг посмотрел на меня.

Я совершенно не ожидал вопроса, даже меньше того, что Ульяна возьмёт меня за руку. Я всё время думал, как найти дорогу, раздражался, что они не догадались взять элементарные нужные предметы… Я думал, как устала Ульяна, как непохожа сейчас на себя-школьную и радовался, что она смотрит на меня не как на пустое место, а наоборот: как на человека, который что-то решает. Да я и на самом деле решал! А про Кирю не думал. Вот совсем.

А Киря — очень просто — взял и спросил меня. Глупо, но я вдруг дико обрадовался, что он догадался спросить. Мы втроём стали как будто вместе. Это было так просто и хорошо.

Я спустился, положил Кирину руку себе на плечо и потянул его наверх.

Оказалось, до места сбора было всего-то метров пятьсот. Нам повезло: собравшиеся с разных концов леса группы загорланили «Милая моя, солнышко лесное». Под песню мы и вывалились на поляну.

Вокруг костра сидело человек сто подростков, за ними сновали взрослые. У Анжелы, одетой в тусклый линялый комбинезон, были такие несчастные глаза, что я решил: больше никогда не буду презирать её стразики. За ней, среди очень серьёзных двадцатников, я увидел встревоженную ЗВ и даже МР — завуча по истории, Михаила Романовича. Это было нехорошо, очень нехорошо.

Все наши сидели молча, — видимо, мы слишком долго болтались по лесу, им стало дискомфортно среди местных.

Когда мы вот так выпали с тыла, все завизжали от неожиданности. Но потом двадцатники засвистели, насмешливо заорали «ура», «это победа! Они дошли!» и загорланили туш. Мы прошли между смеющимися подростками, и каждый старался дёрнуть нас.

— Они серьёзно? — тихо спросила Ульяна. — Это вообще законно, так издеваться?

Я пожал плечами. Что она хочет: двадцатники есть двадцатники. Мы тут как раз для изучения нравов и обычаев.

Костёр был большой и жаркий, нас быстро усадили поближе. Втроём мы грелись. Втроём пили воду. И всё ещё были вместе.

Игорян и Серый подошли пару раз, но завуч срочно сворачивал практику, и всех наших угнали паковаться. Я даже обрадовался: сейчас можно позвать Ульяну есть жаренные на костре, полные жира сосиски, просто болтать.

Но она отмахнулась:

— Погоди, столько материала! Фиксирую, — и продолжала водить карандашом в блокноте.

И не зря: нас ждали так долго, что спели все песни. Фольклорного материала, кроме «Солнышка», нам не досталось. Тогда я взял «фотик» и наскоро стал снимать.

Эти снимки я и проявлял вечером. Решил сам. Дело даже не в дополнительных баллах за достоверность опыта, хотя после испорченного переброса они были мне позарез нужны. В чём-то другом было дело. Может, просто не хотелось заканчивать самый необычный день моей жизни.

Я распечатал снимки: вот все наши, — мифическая «школа из соседнего района». Киря и Ульяна улыбаются мне в объектив. Надо же. Ещё неделю назад никто не поставил бы наши имена в одном предложении. А теперь — вот.

Уснуть я не мог долго. Представлял, как появляюсь в школе, а Ульяна мне издалека улыбается. Или нет, пожалуй, даже бежит ко мне. Киря подаёт ободранную руку: ссадины не успели затянуться даже под лампой ночного заживления.

Правда, немного чесалось что-то внутри: было непонятно, куда в этой картине поместить Игоряна и Серого. Не додумав, я уснул.

В школе я появился рано. Открыл стену Кириной бильярдной и сел в кресло у стола. А что. Сейчас придёт Киря, и мы, может быть, даже сыграем.

В бильярдную подтягивались парни. Кто-то хмыкнул, увидев меня, кто-то кивнул. Кири не было.

За прозрачными стенами бильярдной мелькали ученики, надувались и исчезали переменные комнаты, — постоянная была во всей школе только у Кири.

Мимо прошла Ульяна в босоножках — я заметил это, потому что её ногти были покрыты сверкающей модной «рыбьей чешуёй». А на чешую я смотрел, потому что сначала попытался заглянуть Ульяне в лицо, но глаза у неё были совсем не такие, как вчера. Холодные были глаза. Допоходные.

Я посмотрел на её руки — чешуя на ногтях. Одежда тоже какая-то блескучая. Она вся была в чешуе.

Девчонки быстро окружили Ульяну, и больше я её не видел.

Игорян и Серый подошли снаружи, сквозь пластик посмотрели на меня удивлённо и вопросительно, но я сделал вид, что читаю.

В бильярдную ворвался Киря. Я вскочил и пошёл к нему, но он покосился в мою сторону бешеным взглядом. Крикнул всем:

— Читали? Доклады не защищаем, а загружаем в облако. Проверяет сам МР. Вот спасибо-то! Всё из-за того, что кое-кто притащил недостоверные носки, запорол переброс и не дошёл вовремя. Он не торопился, он носочки берёг, южный юж его южан!

Парни загалдели, вытащили всефоны и стали быстро править доклады: МР насчёт практических — настоящий зверь.

Я постоял, подумал. Понял, что от Сухого Лога ничего не осталось, и вышел из бильярдной.

Серый и Игорян сидели в переменном пузыре, заваленном листвой точно таких цветов, как вчера в лесу. Вот они заморочились, уважаю! Медленно и тихо я открыл пузырь, но войти не решился. На меня хлынул пряный запах кленовых листьев, плотный и достоверный. Самый настоящий, как вчера в Сухом Логе.

Я всё топтался снаружи, — на том самом полу, где сейчас стояли ноги Ульяны в чешуе и покоилась бильярдная Кири. Наконец, спросил:

— Салют, Серый. Ну как, нормально?

Он улыбнулся:

— Нормально, Даныч.

— Годится, Даниил! — откликнулся Игорян, как будто ничего не произошло.

Он встал, втащил меня в пузырь и со всей силы, по-двадцатовски, хлопнул меня по спине.

Надежда Рудик. Зачет

Натка смотрела на полуоткрытую дверь подвала. Колючий комок в горле мешал дышать. Саша сказала: «Ты иди, мы сейчас», и они с Василисой нырнули в темноту. Вдвоем. Без нее. Конечно, у Василисы волосы всех цветов радуги и куча колечек в ушах, кривая ухмылка, и длинная челка закрывает наглый темный глаз. Натка даже смотреть на нее прямо не может, такая она яркая. А Натка обычная. Рядом с Василисой блекнет ее винтажное, до пят, зеленое платье с вышивкой, которое она раскопала у прабабушки в шкафу и перешила на себя, а сережки, — чайник в одном ухе, чашка в другом, — кажутся совсем глупыми. Но Саша, — Натка сдала кулаки, — Саша ее часть. Без нее жить нельзя. Она не даст отобрать у нее Сашу!

Натка проскользнула внутрь. Саша и Василиса сидели в кирпичной нише, склонив головы над экраном телефона. Василиса что-то говорила вполголоса, а Саша серьезно кивала.

— Вы… — Натка не смогла продолжить, задохнулась. Девочки подняли головы, и от их виноватого вида что-то темное и страшное проснулось внутри Натки. Она заскрежетала зубами, шагнула к нише, сама не представляя, что она сделает или скажет в следующее мгновение, и тут по подвалу прокатился грохот, и стало темно.

— Ма-ма, — тонко сказал кто-то в темноте.

— Натик? — раздался Сашин голос. Ната осторожно двинулась вперед, наткнулась на Сашину руку и ухватилась за нее.

— Что это было? — спросила она.

— Дверь. Ничего такого. Просто захлопнулась дверь, — ровным голосом сказала Саша.

— Мобила не работает, — озабоченно сообщила Василиса. — Я хотела посветить, а она не работает.

— Моя тоже, — после паузы призналась Саша. Натик?

— Подожди, — прошептала Ната. — Вы не чувствуете?

Запах. Душный шерстяной запах. Овцы! Пахло овцами, а еще горькой солью, морем. Постепенно светлело. Проступили скалистые неровные стены, закопченный потолок, — пещера! По пещере медленно двигались огромные, ростом с корову, овцы. Они шли к выходу, откуда сочился серый жидкий свет. У выхода на камне сидел великан и рыдал, оглушительно хлюпая носом.

— Сдается мне, мы больше не в Канзасе, — пробормотала Саша. Она серьезно занималась боксом, и мало что могло вывести ее из равновесия. Разве что Натка.

— Где мы? — испуганно спросила Василиса. — Что это за пещера? У нас галлюцинации? Мы надышались чего-то?

Натка крепко держалась за Сашину руку, как за спасательный круг, и старалась не заорать. Этого не может быть. Этого не может быть.

— Мы все видим одно и то же? Пещеру, овец и рыдающего великана? — спросила Саша. Василиса с Наткой кивнули.

— Значит, не галлюцинации, — задумчиво сказала Саша. — Кто-нибудь может разобрать, что он там бормочет?

— «Одисойс, Одисойс», — дрожащим голосом сообщила Натка и еще сильнее вцепилась в Сашину руку. — Полифем. Одиссея ругает.