Дмитрий Быков – #заяц_прозаек (страница 26)
Они оба понимали, что сделать ничего не могут. У них была только эта приятельская квартира, да и приятель михайловский смотрел на них без радости; но они скорей перегрызли бы друг другу глотки, чем смогли друг от друга оторваться. Все, все в нем было так, как всегда хотелось ей, но, наверное, это стало так теперь. Тогда этого не было, или она, дуреха, не разглядела. Она готова была предъявлять себе тогдашней какие угодно аргументы, угрозы, соблазны, — только бы достучаться; и ночами тщетно взывала к Лене Калининой двадцатилетней давности, красавице и умнице, игравшей Роксану в идиотском спектакле; и естественно, одинокими этими ночами ей слышался отзыв, но никакого отзыва не было, ничего не менялось. Только он мог непостижимым образом переписать их судьбу, но и у него ничего не получалось. Это все, конечно, она была виновата.
Желтый осенний свет тек в их комнату сквозь желтую занавеску, Лена Калинина, совершенно голая, лежала на скрипучей кровати, обнимая Михайлова, вдыхая горький и свежий запах его волос, а Михайлов после обычного для них насыщения глотал свою капсулу и погружался в ужасное, тоскливое забытье, рот его кривился, он очень страдал, видимо, во время этих погружений. И Лена Калинина обнимала его изо всех сил, потому что боялась — вот он умрет, и что с ней будет? — но каждый раз об выплывал, морщился, хватался за голову и говорил: нет, невозможно, и хватит, хватит. Но потом пробовал снова — меня хватит на семь раз, повторял он, дальше просто сотрется весь этот инграм, он и так еле держится. Вот он содрогнулся несколько раз, ее это всегда очень пугало, — и вынырнул из ужасного прошлого, в котором они ходили друг мимо друга, а могли все решить раз навсегда. И теперь он не жил бы с несчастной женщиной, которая во всем от него зависела, которую он убил бы своим уходом, да и мальчик его обожал — глупый мальчик, ничем не замечательный, кроме этой дикарской, обожествляющей любви к отцу; он не унаследовал ничего, кроме этой способности обожать недостижимое. Он не мог уйти, он никогда не уйдет, несмотря на все абсолютное единство, которое установилось у них с первого раза. И дочь никогда его не примет, и к ним с матерью некуда прийти, и она не могла больше ждать и не могла отказаться от этой муки. Их единственная надежда была на то, что она как-нибудь поймет там, двадцать лет назад, и она придумывала самые идиотские варианты — ну скажи ей, говорила она о себе с ненавистью, скажи ей, что у тебя дома живой дикобраз! Он только отмахивался.
Наконец он пришел в себя и привычно схватился за голову. Его боль, как всегда, отозвалась в ее несчастной голове, но женщины ведь выносливей, ей было не привыкать к мигреням.
— Ну что? — спросила она, хотя в душе никогда не верила во всю эту ерунду.
— Ты понимаешь, — сказал он, — я там ничего не могу. Это же он, я был другой. Я догадывался, конечно, о чем-то, но в целом это был другой человек. Ты представляешь, он еще не только ни разу не был с женщиной, он, собственно, и до рукоблудия еще не дозрел. А этот опыт, собственно, меняет человека…
И он улыбнулся несчастной улыбкой.
— Ну, в общем, никак, — и Михайлов отвернулся к стене.
Ужасно выглядела его худая спина, спина сутулого любимого умного все понимающего все умеющего ни на что не способного мужчины. Волосы у него были все такие же черные, без всякой седины. Она любила каждую его клетку, она не понимала, как могла не видеть всего этого тогда.
— Сереж, — сказала она робко. — А ты побил бы ее, а? Может, она тогда поймет? Все-таки, знаешь… обаяние силы…
— Дура ты, Калинина, — сказал он, хотя она давно была Яковлева. — Дура и есть. Я тогда-то не мог ее побить, хотя было за что.
Помолчали.
— Но кстати, — добавил он, — она совершенно очаровательна. Конечно, сейчас ты лучше, умнее, добрее, мягче и что угодно. Но я прямо любуюсь. Прямо то, что надо. Только она не понимает, и надо ей как-то показать…
Он засмеялся, и она, как всегда, поняла:
— Ты им только покажи, сами вниз слетят наверно.
— Это было бы ничего, — согласился он. — Но не подействует. Понимаешь, Калинина, ужас в том, что я там ничего не могу. Это, наверное, Бог так устроил, что ничего нельзя исправить, потому что если исправишь, то сделаешь только хуже. Это же может быть? Ну, допустим, я там на тебе женюсь, а ты меня убьешь. Хотя, знаешь, может, не очень это и хуже…
Калининой хотелось заплакать, но она его берегла, а главное, после всех своих приключений все еще заботилась о том, как она выглядит. Достоинство — последнее, что мы можем потерять. И почему-то при этой мысли ей стало так себя жаль, что она заплакала, наплевав на всякое достоинство.
Он ее не утешал, потому что вообще был с ней очень честен, это и нравилось. Он лежал молча, потом повернулся к ней и сказал:
— Беда в том, Калинина, что это был предпоследний раз. Как предпоследний по-французски? — По профессии ему приходилось все больше общаться с американцами, и он почти забыл первый язык.
— Avant dernier.
— Красиво, — сказал он. — Подлый язык. Все у вас красиво. Вот у нас — penultimate, сразу ясно, что никакой надежды.
— Подожди, — попросила она. — Мы придумаем что-нибудь… да? Должен же быть ход. У меня есть подростковый психолог, я Надю водила. Он должен придумать.
— Да, да, — сонно сказал Михайлов. — Придумаем, конечно. Не может быть, чтобы не придумали.
Нина Дашевская. Бесконтактно
— Включили камеры. Все, у кого выключено — ставлю энбэ.
Монотонный голос, устала она уже нас дергать.
Я раньше думал, это такое специальное слово — не мог разобрать, Амбе, Душанбе… И мне казалось, это какая-то страшная печать красного цвета. Потом только дошло — «эн бэ» значит — НБ, не был, только и всего. Отсутсвует.
Ну как. Все мы присутствуем, кто-то больше, кто-то меньше. Зачем ещё камеру?…
Некоторые все же боятся грозного «энбэ», экранчики засветились, на них проявились заспанные мои однокласснички.
— Под своими именами!
Ну да, под своими. А то «энбэ». Жаль.
Мне, между прочим, нравится угадывать, кто под каким именем. Кто «Агрессивная булочка с корицей», а кто «Еж на краю бездны».
А это ещё что за дельфин?
Не пойму, подписано «Лёша Логовенко». Наверное, это чей-то брат. Кто-то не успел перелогиниться. Логовенко? У нас таких нет.
Может, пришёл из другого класса. Странно, что никто не реагирует на этого чужого; дельфин на аватарке выпрыгивает из воды.
… есть у меня подозрение, что это никакой не Лёша. Почему? Не знаю. Интуиция.
«Ты кто вообще?» — написал я.
«Лёша Логовенко» — ответили мне. Информативно.
«Ты новенький?»
«Да».
— Матвей! Матвей, ты здесь или нет?
… вздрогнул, опомнился. Оказывается, меня спрашивают, а я вообще не понимаю, о чем речь.
«42» — пишет мне вдруг Логовенко.
— Сорок два, — машинально говорю я в микрофон.
— Чего сорок два?…
«Ответ на главный вопрос жизни и смерти» — строчит Логовенко.
Придурок, подловил меня! Мы на литературе сидим, какое тут сорок два!
«Ты совсем что ли», — пишу ему.
«А ты?»
Справедливо.
В общем, я не заметил, как закончилась литература и началась история, не помню, как вышел, как вошёл. Дельфин Логовенко врал, что у него не работает камера, но чат у него работал отлично.
Я очнулся, когда началась алгебра. Логовенко не было.
Я пролистал экран вправо, просмотрел весь класс — аватарку сменил? Нет… это точно Женя, это вот Елисеева, это… может, это Лёша?
«Это ты?» — спросил я парящего птеродактиля.
…по набору неприличных символов в ответ я понял, что это Лебедев. Как я мог подумать?… Но где же этот Логовенко?…
Совсем не помню, что там было, на их алгебре.
Перемена… чего же так долго. Переполз к другой розетке, сменил положение, а то рука затекла. И дальше жду, жду… никак не кончится. Следующее что у нас… где… а, вот. География.
Уф, выдохнул. На месте.
Никогда не думал, что дельфины такие зубастые. Звери вообще.
«Тебя чего на алгебре не было?»
«У меня свободное посещение», — отвечает Логовенко.
Нормально. Как он этого достиг?! Тоже так хочу!
В общем, географию я тоже не очень помню, но главное — я оказался прав. Все же не первый день в зуме, кое-что могу считать за аватаркой и буквами.
Логовенко прислал мне свою фотографию. Прислала. Он девочка.
Я стал самым дисциплинированным в классе, ни одного «нб». Я боялся пропустить, но нет.
Логовенко больше не появлялась. Ни разу. С ума можно сойти, я издёргался весь.