Дмитрий Быков – VZ. Портрет на фоне нации (страница 78)

«Мы все, увы, хорошо знаем эту Ариманову Русь, — Русь тления, противоположную Руси воскресения, — Русь „мертвых душ“, не терпимого только, но и боготворимого самовластия, надругательства над святынею человеческого лика и человеческой совести, подчинения и небесных святынь державству сего мира; Русь самоуправства, насильничества и угнетательства; Русь зверства, распутства, пьянства, гнилой пошлости, нравственного отупения и одичания. Мы знаем на Руси Аримана нагайки и виселицы, палачества и предательства; ведом нам и Ариман нашего исконного народного нигилизма и неистовства, слепо и злорадно разрушительного.

Не будет преувеличением сказать, что Иванов в своих статьях 1916 года угадал черты тоталитаризма — хотя бы в той мере, в какой они вызревали в недрах российского и германского общества: Ариманово царство в его описании есть царство косного «сверхпорядка», оборачивающегося распадом человеческих связей, хаосом, торжеством энтропии.

В противопоставлении Люцифера Ариману существен и другой момент, хотя он и не выражен Ивановым столь же отчетливо. Люцифер, содействуя человеку в строительстве культуры, причастен к знаковости, к созданию форм и систем; Ариман есть обнаженная антикультура, деструкция знаковости, бесцельное разрушение живой системы и формы, тот, кто все пятнает и портит (в этом смысле он сходен с «неназываемым» Юлии Кристевой).

Люцифер (Денница) хорошо известен в христианской традиции; Ариман — прежде всего зороастрийская мифологема (Ака Мана, Ангро-Майнью), проникшая в манихейство, в демонологию иудаизма и др. Однако ивановское представление о двух лицах мирового зла, по- видимому, находит свой непосредственный прототип в демонологии Байрона (на что Иванов намекает и сам). Люцифер — дух гордыни и познания — выступает в байроновском «Каине»; Ариман — верховное божество зла, чудовищное, но по сути бессильное, — описан в «Манфреде».

6.

Подозреваю, что это противопоставление, которое многим задурило головы, по сути своей ничуть не лучше противопоставления Ленина и Сталина: Ленин был, конечно, умней, и целью его было разрушение империи, но до всякого Сталина отстроилась у него та же самая империя. Оба сводили мир к плоским материальным стимулам. Оба отличались глубоким неверием в человека и презрением к нему. Ленин и Сталин были одинаково бесчеловечны, хотя бесчеловечность Ленина азартней и по- человечески ярче; оба не лишены демонического обаяния, хотя обаяние это разное. Ленину не случилось дожить до старости — не то, думается, старость его могла быть ничем не лучше сталинской, омраченной манией величия, резонерством и паранойей.

Дьявол многих заморочил своим люциферическим, творческим, прогрессистским ликом. Однако носитель света — или носитель огня, в древнегреческом варианте — приходит к человеку не для того, чтобы сделать его жизнь комфортнее, а для того, чтобы набрать себе войско против Бога. Сущность всякого Люцифера, каким бы гордым богоборцем и в широком смысле прогрессором он ни являлся (слово «прогрессор» нам еще многократно понадобится) — ариманическая, то есть консервирующая; каждый прогрессор — представитель спецслужбы, тайной полиции, навязывающий массе свое представление о норме. Всякий Люцифер — разведчик и покровитель искусств.

Решительное развитие образ Воланда получил в шестидесятые годы. В это время появляются два ключевых текста, которые и подготовили путинский миф, определив его победу в девяностые. Первый — роман Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом», где в средневековом Арканаре на отдаленной планете действует разведчик с земли, Антон, он же дон Румата Эсторский, прогрессор, аристократ, атлет, человек остроумный и высокомерный, глубоко презирающий местные власти и оказывающий покровительство немногочисленным профессионалам, в которых заинтересована Земля: это ученые отец Кабани и Будах, а также отдельные мыслители и поэты. В свободное время Румата ведет богословские диспуты с отцом Кабани и Будахом, а также разбойником Аратой Горбатым, арканарским Пригожиным, требующим дать ему земное сверхоружие. Второй роман, определивший последние двадцать лет советской власти благодаря культовой экранизации, — «Семнадцать мгновений весны» Юлиана Семенова.

Семенов и сам был негласным и нештатным сотрудником тайной полиции, поддерживал контакты непосредственно с шефом КГБ Юрием Андроповым и нередко выполнял его личные задания. Это дало ему возможность неограниченно пользоваться для своей работы засекреченными архивами, регулярно бывать за границей, интервьюировать бывших эсэсовцев, в частности, Скорцени, но и решать проблемы собратьев по перу, заступаться за них, а иногда и помогать им защищаться от власти. Эту роль двойного агента Семенов выбрал потому, что осознал: главной — а может быть, единственной силой — в России является тайная полиция, государственная служба, собирающая всю информацию и прицельно борющаяся с любыми попытками изменить положение в стране. Спецслужбы во всем мире — адепты и агенты прошлого. Вспомним, как скептически оценивает Воланд любые попытки изменить человечество, как иронически говорит Румата Эсторский о любых попытках революции в Арканаре, как мало верит Штирлиц в любые внутренние перемены в Германии (а после возвращения убеждается в том, что и русская революция переродилась). Удел двойного агента — защищать статус-кво: ведь пока ничего в стране не меняется, сохраняется и его идеальный статус. Воланд всемогущ только в том мире, где человек остается рабом: заурядным, как большинство, или привилегированным, как Фауст. Никакие перемены в этом мире невозможны — Румата Эсторский говорит об этом прямо. Оцените параллели в диалогах Руматы с Будахом, где он говорит о собственной неспособности помочь людям, и Штирлица с пастором. Исключительные возможности Воланда, Руматы и Штирлица — а также их сверхчеловеческий статус — возможны только в Арканаре, где царствуют серые или черные, в Берлине, где черные вот-вот уступят красным, или в Москве, где всем управляют пошляки и доносчики.

В числе важных параллелей — разговоры Руматы с его главным антагонистом доном Рэбой (первоначально его звали Рэбия, что прямо подчеркивало аналогии с Берией) и пикировки Штирлица с его главным антагонистом Мюллером. И Рэба, и Мюллер догадываются, что Штирлиц является агентом иной, могущественной цивилизации. Оба им втайне восхищаются и мечтают перетянуть его на свою сторону. Штирлиц и Румата отличаются от них тем, что не имеют корыстных мотивов и служат некоему идеалу, о котором, впрочем, за время работы в разведке давно забыли. Они бесконечно далеко от Родины, а на Родине в это время все пошло не так. (Это особо подчеркнуто в экранизации романа Стругацких работы Алексея Германа, возможно, величайшего позднесоветского режиссера). В постсоветской России в функции Рэбы и Мюллера выступали олигархи, пытавшиеся перетянуть Путина на свою сторону, но в итоге отправленные им в тюрьмы, за границу или на тот свет, подобно Борису Березовскому. В отличие от Штирлица, они корыстны и пытаются установить в России свои порядки. Штирлиц, Воланд, Румата приходят в страшный мир Берлина, Арканара и Москвы как возмездие. И Москва всякий раз понимает, что ей очень даже есть за что расплачиваться: сначала за художества революции и новой экономической политики, потом — за гримасы перестройки и дикого капитализма. Путин тоже явился как возмездие, которого все ждали. Инстанция, которая его прислала, не так уж важна — он приходит как возмездие самой истории, а история России такова, что мстить всегда есть за что. В этом сходство Путина, а также и Воланда, с другой демонической фигурой — Ревизором, которого Гоголь сделал персонажем символическим. Сам по себе он абсолютное ничтожество, но его величие предопределено масштабом всеобщей вины. Вся Россия живет в ожидании Ревизора, ибо не соблюдает ни одного закона. И тогда приходят Воланд, Штирлиц или Хлестаков — персонажи, надутые нашим коллективным страхом, зловонным воздухом многолетней несвободы.

Как и Штирлиц, Путин работал в Германии — но не в правительственных кругах, как Штирлиц, а на скромной должности директора Дома дружбы в Дрездене. Однако он владеет немецким, что тоже отражено в анекдотах (ср.: «Во время разговора с президентом Путиным канцлер ФРГ то поднимал руки, то предъявлял документы» — имеется в виду, что Путин знает немецкий в пределах стандартного партизанского набора «Хенде хох» и «Аусвайс»). Штирлиц страстно любит Родину, но предпочитает делать это издали. Путин тоже является посланником некоей идеальной России, сигналы от которой получает непосредственно в Кремле. Пока же он покровительствует профессионалам (чьи таланты могут пригодиться прежде всего в военной сфере) и ведет долгие богословские беседы со священниками, среди которых выделяется выпускник сценарного факультета ВГИКа Тихон Шевкунов — фигура весьма популярная в московских властных и церковных кругах.

Почему Мефистофель любит побеседовать со священнослужителями: Пилат — с Каифой, Воланд — с апостолом Матфеем, Румата — с Будахом и отцом Кабани, Штирлиц — с пастором Шлагом, который симпатизирует коммунистам, но не разделяет их атеизма? Это глубокий и важный инвариантный мотив всех трех романов: наиболее откровенен, конечно, Воланд, которого в романе прямо называют «старым софистом». Зло нуждается в философском обосновании, в коллективном признании его уместности: если угодно, в моральной санкции Бога. И Бог эту санкцию дает — в Гётевском «Прологе на небе», в разговоре Воланда с Матфеем, в разговоре Руматы с центром: с ними иначе нельзя. Ты часть силы, вечно желающей зла, но творящей добро поневоле. Штирлиц нимало не обольщается насчет советской власти, он сам участвовал в ее установлении и все про нее понимает. Но с фашизмом не сладит ничто, кроме советской власти. Румата Эсторский понимает все недостатки «базовой теории», под которой понимается марксизм, и не верит в прогресс, хотя официально называется прогрессором. Но все тексты Стругацких, посвященные прогрессорству, и прежде всего первый роман на эту тему «Попытка к бегству» доказывают, что ход истории изменить нельзя: эти отчаянные романтические попытки только вредят. Действовать можно лишь постепенно, медленно, осторожно, прежде всего спасая гениев и просветителей. Так Штирлиц спасает великих физиков и профессора Плейшнера, так Берия создал закрытый институт для гениев советской физики, где они пользовались относительной свободой, обслуживая советский ядерный проект. Увы, в закрытом обществе для гениев возможен лишь вариант так называемой «шарашки» — закрытого института, привилегированного театра, небольших анклавов свободы внутри огромного концлагеря. Попытки расширить эти анклавы кончаются лишь крушением всей теплицы. В закрытой системе возможны два варианта социума: либо десять процентов заняты творческим трудом, а девяносто копаются в навозе, либо в навозе копаются все сто, других структур эта система не предполагает.