Дмитрий Быков – VZ. Портрет на фоне нации (страница 77)

О том, что целью свержения тиранов являются вовсе не кассовые сборы, а элементарное спасение тысяч жизней и старых добрых ценностей, Хитченс не думает вовсе. И не надо думать, что он одинок. У него полно единомышленников среди истеблишмента любой европейской страны: ну что мы, право, опять об этой Украине? Не бывает чистого добра и чистого зла!

Вероятно, главной исторической заслугой Владимира Зеленского когда-нибудь объявят именно то, что он доказал: бывает. То есть вернул нас к ситуации пусть не сказочной (в этом слове есть оттенок пренебрежения), но мифологической. К однозначности оценок и чистоте критериев. То есть не побоялся сыграть роль чистого добра, когда на него полезно чистое зло. К чести нации, она поддержала его выбор — а может быть, и вынудила к нему. Если это объявят впоследствии заслугой Владимира Путина и дадут ему в аду некоторые послабления — пускай; говорил же его главный нынешний покровитель в упомянутой книге: «Ты произнес свои слова так, как будто ты не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?»

— Я не буду с тобой спорить, старый софист, — что означает: тень, знай свое место.

5.

Для многих в России трансформация Владимира Путина из банального чиновника в клептократа была естественной, а вот прыжок из клептократов в фюреры оказался как-то внезапен и необъясним; либеральные мыслители, повторявшие мантру Бродского «Но ворюга мне милей, чем кровопийца», были шокированы самой стремительностью перехода из первой категории во вторую. Когда Бог посещает мир, он не заботится о комфорте принимающей стороны.

Не думаем, что ссылка на Колаковского гарантирует нам критическую неприкосновенность; скорей напротив, само его имя вызывает яростное неприятие у многих. Мы настаиваем лишь на том, что религиозная трактовка мировой политики легитимна; что в окончании эпохи Просвещения есть уже тот — возможно, единственный — плюс, что экономический и географический детерминизм в трактовке истории перестал быть безальтернативной стратегией, а стало быть, история перестала быть ареной действия исключительно производственных отношений, скучных, как краснокирпичное фабричное здание. На смену этому зданию воздвигся дом с привидениями, бродить по которому страшно, однако интересно.

Владимир Путин пришел к власти не потому, что продемонстрировал так называемой Семье свою лояльность, и не потому, что тогдашняя президентская администрация сочла его эффективным бюрократом. Вклад олигархов в его назначение, ошибки его противников, экономическая конъюнктура играли в его триумфе пренебрежимо малую роль. Владимир Путин стал президентом потому, что его личный миф лег на хорошо удобренную почву. Россия ждала Мефистофеля, сочетающего в себе функции разведчика, мстителя и покровителя искусств. Чтобы понять причины этого ожидания, мы должны вернуться примерно на тысячу лет назад.

На протяжении человеческой истории главных автоописательных мифов было не так много.

Самый древний из них — миф о падшем ангеле, бунтаре против Бога.

Некая сила, отпавшая от Бога в силу гордыни и низверженная за это с небес, вечно пытается вернуть себе прежнее положение. Для этого она пытается выслужиться, выполняя троякую функцию: карательную (разбираясь с теми, кем Господь брезгует), покровительственную (защищая профессионалов своего дела, художников или ученых) и разведывательную, докладывая на небеса о динамике земной жизни. В какой-то момент требования Сатаны, он же Люцифер, вернуть его на небеса становятся императивными: или ты возвращаешь меня в свой сонм (восьмерку, двадцатку, как бы это ни называлось), или я уничтожаю мир, который ты отдал мне в управление. Разрешение этого мифа происходит на наших глазах, но есть в нем ключевой момент: на Землю для исправления ситуации посылается Сын Божий, как бы усовершенствованный и благой вариант Денницы, своего рода Денница 2.0. Он освобождает Сатану и примиряет его с Господом, а о деталях этого процесса мы знаем очень мало. Нам известно лишь то, что первый восставший против верховного божества титан по имени Прометей был освобожден от наказания сыном Зевса Гераклом, после чего, как неясно указывает миф, примирился с богами. В христианстве намеки на такое развитие особенно темны, но на наших глазах украинский конфликт прольет наконец свет на Божий замысел относительно человеческой истории.

Наиболее известна фаустианская часть мифа, поскольку лишь она касается человечества непосредственно. Именно на эксплуатации этого мифа Владимир Путин стал президентом — он всегда позиционировал себя как разведчика, а миф о разведчике был в России наиболее популярен во второй половине ХХ века. Разберем эту историю подробнее, ибо генезис и стабильность путинской славы представляют особенный интерес: к разрешению этой загадки никто из политологов даже не приблизился, потому что ищут они не там. Просвещение оправдало Фауста, а значит, отчасти легализовало и Мефистофеля. Человечество не заслуживает того, чтобы им занимался Бог, и он отдал его на откуп наименее противному из духов ада, а именно Люциферу, носителю света, покровителю наук. Не станем идеализировать Люцифера и его античного двойника Прометея, тоже носителя света: очевидно, что он несет людям свет (или огонь) не для того, чтобы снабдить их горячей пищей. Он собирается сделать их своей армией и возглавить их поход против богов или единого Бога. Не случайно Прометей — любимый герой атеистов вроде Маркса, посвятившего ему юношескую драму в стихах. Самым популярным героем советской литературы — или написанной в советское время, но не входящей в советский канон — становится именно Воланд, полезное и приемлемое зло, ибо добра мир не заслуживает и не выдерживает (ведь все не так однозначно!). Воланд — образ власти, действующей применительно к изначальной человеческой порочности, к рабской человеческой природе. Идея полезного, а потому приемлемого зла вообще была главной русской идеей ХХ века. Фаустианская конструкция «Мастер под покровительством Сатаны» была ведущей не только в романе Томаса Манна, подводящем итоги немецкой истории, но и основной в главных советских текстах: «Каменный цветок» Бажова, упомянутый роман Булгакова, а в шестидесятые годы — в романе Стругацких «Трудно быть богом» и цикле исторических хроник Юлиана Семенова о Штирлице.

Штирлиц в его романах ведет подробные диалоги со священником и ученым — соответственно с Пастором и Плейшнером; этот урок почерпнут не только у Воланда, беседующего с Мастером и апостолом, но и у Руматы Эсторского, спасающего Будаха и отца Кабани. Воланд, Румата и Штирлиц — все трое с чертами Остапа Бендера, как доказала Майя Каганская в книге «Мастер Гамбс и Маргарита», — стали основой будущего имиджа Путина, который опирался именно на Штирлица, так же работал в Германии, активно общался со священниками и покровительствовал искусствам.

Люцифер — главный разведчик и покровитель разведчиков, падший ангел — воспринимался человечеством как раз в качестве носителя прогресса и отца ремесел, и Прометей тоже как будто наделил людей техникой. Беда в том, что это техника самоуничтожения, а не развития, и под маской прогресса Люцифер несет то самое, о чем предупреждал Достоевский: полное закрепощение под маской полного освобождения. Весь технический прогресс Люцифера нужен исключительно для того, чтобы ограничивать свободу; к творческому духу он отношения не имеет, а имеет — к комфорту.

Вообще попытки «отмазать» Люцифера предпринимались в истории неоднократно: краткий итог им подвел Томас Венцлова в фундаментальной статье (увы, мало замеченной) «К демонологии русского символизма». Можно было назвать ее шире — к демонологии ХХ века.

«Учение о двух разных аспектах, двух разных личинах демонизма наиболее основательно развил Вячеслав Иванов. Иванов ставит в них вопросы, относящиеся к судьбам российской и мировой общественности, а также пытается углубить теологическую концепцию злого духа (догматически, как известно, разработанную лишь в общих чертах). Согласно Иванову, должны быть выделены по крайней мере два «богоборствующих в мире начала»: это Люцифер и Ариман, «дух возмущения и дух растления». По учению Церкви, оба они могут расцениваться лишь как два лица единого дьявола.

Люцифер причастен к самоопределению человека, к самоутверждению — в том числе и творческому самоутверждению — личности. Его энергия есть подоснова исторически данной (не преображенной в соборное делание) культуры. В этом смысле люциферизм не губителен. Но если человек и культура застывают в устойчивых формах, если исчезает тяга к постоянному переходу на высшую ступень, Люцифер оборачивается Ариманом — духом косности, отчаяния и злобы. Ариман есть зло во всей его мелкости, во всем его ничтожестве; Люцифер — князь мира сего, Ариман — его палач.

Нетрудно заметить, что Иванов здесь описывает и подвергает критике важные тенденции современной ему цивилизации. Люциферизм соотносится с индивидуализмом и демократией традиционного образца. Царством Аримана оказывается националистическая, милитаристская, безлично- организованная Германия («Легион и соборность»), — но в не меньшей степени и Россия в ее исторической данности.