Дмитрий Быков – Страшное: Поэтика триллера (страница 6)

Я могу вам напомнить еще одну готическую историю, которая, правда, разоблачена, это все оказалось вымыслом, но это вымысел необычайно красивый. Это история Элизы Лэм, которая — может быть, вы помните, — покончила с собой таинственно в отеле, поехав путешествовать, и с ней связана наиболее страшная пленка, которая постоянно анализируется в интернете, съемки видеокамеры, где Элиза Лэм очень странно ведет себя в лифте. Она разговаривает с кем-то невидимым. Никому не советую эту пленку смотреть. Она оказалась результатом монтажа, но как идея это гениально, понимаете? Кроме того, совершенно непонятно, как она забралась в этот бак с водой, в котором утонула. А то, что она сделала это сама, совершенно очевидно.

Значит, по двум главным линиям — линия Востока и линия отеля — все отработали блестяще. Но есть третья линия, самая, на мой взгляд, интересная, которая разработана всего у трех авторов. Это линия родственников, линия семьи. Придумана история, что Маркуса не было, что это любовник, которого она выдумала. Почему она летит одна? Вот здесь нож просунут в очень важную щель. Потому что Маркус — воображаемый друг, воображаемый любовник. Он выходит к ней всегда, когда она остается одна, причем выходит из стены. И это предлагает нам довольно любопытный концепт отеля, в котором сохранились мании, фобии всех, кто там когда-либо остановился. Отель, который имеет, в сущности, терапевтическую функцию, который вытягивает из вас ваше безумие и принимает его в себя. Отель, который является коллекцией безумий. Это очень красивая идея, из которой можно сделать хороший цикл рассказов, между нами говоря. Дело не в ее личном сумасшествии, к которому были предпосылки. Ну, например, что мы знаем о ее семье? Что она бесконечно привязана к родителям, она одинокий, поздно созревший ребенок, она очень зависима от окружающих. То есть перед нами реальные предпосылки сумасшествия. А Маркус, что очень важно, говорит подозрительно монотонно. Не потому, что он пытается ее уговорить, а потому что он, скорее всего, равнодушен к этой ситуации. Он говорит не так, как любящий мужчина, согласитесь. Любящий мужчина тут бы хлопотал и лопотал, орал бы, хлопал себя по ляжкам — «Да что такое, я сейчас прилечу, все разрулю...» А он разговаривает подозрительно спокойно. И это наводит на мысль о том, что он в этой ситуации не просто так ведет себя слишком нормально. Он, по всей вероятности, или недостаточно ее любит, или даже рад тому, что с ней происходит. Отсюда фундаментальный вывод: почему предательство ее семьи было бы нам страшнее, нежели ее личная душевная болезнь? Потому что семья — это та последняя опора, на которую мы можем рассчитывать всегда. Это тот предел, за которым и начинается триллер — то есть подмена фундаментальной конвенции.

Одинокая девушка — уязвимая и вместе с тем убийственная, по-своему неодолимая красота — это всегда довольно страшно, как у Полански в «Отвращении». У Трумена Капоте носителем безумия и ужаса всегда является одинокая девушка. И не только в « Завтраке у Тиффани», где она попадает в зависимость от мафии, но и в Night Tree, конечно, самом страшном рассказе Капоте, мы о нем будем говорить подробно, и в «Безголовом ястребе». В «Ястребе» появляется лейтмотив ее безумия — страх перед мужчиной, перед сквозным персонажем ее жизни, которого она называет Дестронелли — разрушитель. Этот любовник и убийца ее учительницы или покровительницы попытался ее растлить. Все мужчины кажутся ей его воплощениями или тайными союзниками. В «Отвращении» героиня того же склада — безумная девственница, одержимая своей чистотой, при этом фантастическая красавица. Но она к сексу чрезвычайно холодна. И помните, в «Безголовом ястребе» герой переспал с этой сумасшедшей девушкой, но она ничего не почувствовала. С чем это связано? Вероятно, с тем, что любовь требует отзыва, требует размыкания душевного одиночества. А этот тип героини, в том числе Магдалена Жук, эти внезапно сошедшие с ума красавицы — они зациклены именно на своей чистоте и на страхе контакта.

Но фундаментальная конвенция триллера, сформулированная Делёзом, выдающимся французским мыслителем, — заключается в нарушении тождества, разрушении привычной функции предмета, в его подмене. Вспомним фразу, ставшую лейтмотивом фильма «Твин Пикс»: «Совы не то, чем кажутся». Особенная важность этого принципа в том, что сов в фильме практически нет, никакой роли в сюжете они не играют. Сова сама по себе символ ночи, мудрости, загадки, но в фильме совы практически не появляются, и их отсутствие является еще более страшным знаком. Основополагающим признаком триллера является подмена функции и обнаружение на месте привычного предмета чего-то изначально чудовищного, чего-то, что таилось под мирной оболочкой. Кстати, гибель молодой прелестной женщины Лоры Палмер тоже в высшей степени готична. Правда, Лора скорее похожа на тот отель, в котором уже гостили десятки постояльцев. А мы видим, что дом, традиционное прибежище, место уюта, все более становится ареной триллера, местом ужаса. Летний лес, который кажется уютным и гостеприимным, выглядит пространством риска. Кстати говоря, у Пастернака сказано в «Докторе Живаго»: «Доктору казалось. .. что в лесу обитает Бог, а по полю змеится насмешливая улыбка диавола». Это очень страшно сказано, Пастернак тоже знает толк в страшном.

Развитие триллера шло, как ни странно, по линии развития топосов, в которые триллер помещен. Скажу больше: развитие этих топосов является, по мне, самым интересным зеркалом, в которое может посмотреть человечество. На ранних этапах развития готики самым частым местом действия, в том числе и в первом готическом романе Горацио Уолпола, который так и называется — «Замок Отранто», — становится замок. А теперь вопрос, на который опять-таки только талантливый сочинитель сможет ответить адекватно. Почему замок?

— В замке много темных углов.

— Да темных углов в мире вообще полно, но именно замок — напоминание о былом величии, голос прошлого, это место, откуда ушла жизнь. В замке обитают призраки, но они-то и есть метафора мертвой славы, былых пиров, навсегда утраченного расцвета. Стругацким принадлежит очень точная фраза: прошлое беспощадно по отношению к настоящему. Собственно, как и будущее тоже. Прошлое всегда страшно, потому что оно вдохновлялось жестокими идеалами, потому что оно и было жестоким. Прошлое не может простить нам, что мы живы. Вступая под своды замка, мы чувствуем зловонное дыхание этого непрощающего прошлого, которое, конечно, считает себя лучше, достойнее нас. Оно все время требует ответа — такие ли мы, как они ждали? Конечно, не такие. Нет в нас кровожадного рыцарственного духа, готовности умирать и убивать, всей той готики, которая сейчас активно эксплуатируется русской патриотической литературой: мертвые спрашивают с живых и недовольны ими. Замок — место жестоких пиров жестоких людей. Отсюда «Кентервильское привидение», сентиментальная пародия Уайльда на классический ghost story, хотя Уайльд в «Портрете Дориана Грея» прекрасно нагоняет вполне серьезного страху. Отсюда зловещий замок Дракулы. Прошлое хватает живых, преследует нас. Месть прошлого — традиционная готическая тема: оно настигает либо в виде встреч с давними друзьями, что-то о нас знающими, либо в виде ужасных воспоминаний, либо просто как месть восставших мертвецов в традиционном сюжете о призраках. Замок страшен не потому, что полон темных тайн, а потому он передает грозный привет из Средневековья. А Средневековье — само по себе страшное время и место. Но мы еще, конечно, должны вспомнить самый известный замок в литературе модернизма.

— Кафка?

— Конечно. А почему страшен замок у Кафки? Туда нет входа. Туда нельзя попасть. Замок, вообще говоря, модель чего у Кафки? Символ чего? Многозначный, хороший символ. Да, в общем, и роман-то, мягко говоря, неплохой.

— Государство, система бюрократии?

— О, если бы. Несомненно, это метафора власти, государства, но более широко глядя — это метафора Бога. Кламм — главный бюрократ деревни и одновременно служащий Замка — посредник между Богом и человеком. Замок — Бог, который не подпускает к себе. В замке решаются судьбы обитателей деревни. Деревня у подножия замка — метафора мира, по Кафке, и, к сожалению, весьма точная.

Но замок — не только напоминание о великом прошлом: это еще и свидетельство упадка, рокового и всеобщего обветшания. Замок у Эдгара По в новелле «Падение дома Ашеров» является метафорой великого прошлого, которое нависает над этой семьей как угроза. И помните, Родерик Ашер и леди Мэдилейн, брат и сестра, связанные, видимо, инцестуальной любовью, то есть еще одним символом вырождения, — боятся звуков и красок внешнего мира; они хотят и не могут покинуть это родовое гнездо, потому что современность убьет их. Вы мне, кстати, легко подскажете фильм Бертолуччи, в котором брат с сестрой, измученные инцестуозными страстями, точно так же не могут покинуть свою парижскую квартиру.

— «Мечтатели»!

— Да, история других мечтателей, которая отчасти, конечно, пародирует «Падение дома Ашеров» (как их огромная запущенная квартира пародирует треснувший дом Ашеров). Замок как монумент былого величия и источник ужаса — очень важная тема для саспенса. Именно в замках происходит действие нескольких повестей такого классика триллера, как Гофман. Прежде всего это, конечно, «Майорат», потом «Эликсиры Сатаны». Для триллера вообще характерен мотив деградирующего величия, и именно поэтому викторианская Англия, Англия времен распада империи, становится ареной действия бесчисленных триллеров, и не только воображаемых, а вполне реальных, вроде неразгаданной тайны Джека Потрошителя. Мы уже отмечали с вами, что триллер работает с основными подсознательными страхами человека. Страх упадка, распада, деградации, старости сопровождает нас на протяжении всей жизни. Самый богатый, самый триумфальный землянин не может откупиться от смерти. Поэтому жанр былого величия, разрушения и упадка идеально резонирует с темой замка. Отсюда же еще одна важная составляющая триллера, которая является, например, главным носителем зла у Гоффмана. Вы сами ее назвали — это государство.