Дмитрий Быков – Страшное: Поэтика триллера (страница 8)
А вот дальше происходит важная эволюция. Практически одновременно — в 1888 году — появляются два текста, ознаменовавших новый этап в развитии страшного рассказа. В Англии это «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона, а во Франции — загадочная повесть Мопассана, которая называется «Орля». «Орля» — на мой взгляд, лучшее произведение Мопассана, высший художественный пилотаж. Любопытно, что тема любви, которой он прославился, там отсутствует вовсе. Я говорил уже о центростремительном развитии триллера, и вот в этих двух сочинениях человек проваливается в себя, в себе обнаруживает главный источник ужаса. Он оказывается не властен над собственной душой. В общем, это открытие, сопоставимое с появлением психологического романа. Кто-нибудь помнит, когда он зародился?
— Веке в восемнадцатом? «Опасные связи»?
— Ну, раньше, конечно. Первым психологическим романом считается «Принцесса Клевская», традиционно приписываемая мадам де Лафайет, — это 1678 год; первый признанный шедевр этого жанра — «Манон Леско» аббата Прево, 1731, до сих пор едва ли не самая обаятельная героиня. Главный конфликт этого романа — о чем вы, вероятно, не задумывались, потому что, сужу по себе, не задумывался я, — способность и даже стремление человека поступать вопреки собственной выгоде или собственному чувству. Человек понимает, что страсть его погубит, и не может ей противостоять; человек понимает, что предрассудок его ошибочен, — как мания чистоты, диктат добродетели в «Принцессе Клевской», когда героиня попросту губит себя и влюбленного в нее человека, но не может преодолеть этого предрассудка — именно потому, что рассудок перед ним бессилен. Способность человека действовать вопреки себе и вопреки логике собственной судьбы как раз и становится пружиной действия психологической прозы; так вот, психологический триллер строится на теме раздвоения личности, на теме одержимости неконтролируемыми желаниями, которые в пределе доводят героя до гибели. Попытки объективировать, вытеснить, назвать отдельным именем эту личность становятся главной темой триллера XX века. Мы постоянно это встречаем в собственно писательских судьбах: у Мопассана был страшный двойник Подофил — не путать с педофилом, так он называл свое злое внутреннее я; Глеб Иванович Успенский делил себя на Глеба и Ивановича и объяснял врачу — это был острый алкогольный психоз, — что набедокурил Иванович, а Глеб ни при чем. Не то чтобы эта болезнь появилась в конце XIX века — в это время она была осознана; герой литературы XX столетия чаще всего делает не то, что хочет, и если у него хватает воображения — он пытается эту внутреннюю личность объективировать. Доктор Джекил называет свое злое «я» Хайдом, то есть сокрытым, спрятанным, хотя и пишется он иначе; скрытое «я» героя Мопассана зовут Орля, он не знает, откуда взялось это имя — сам этот страшный двойник его нашептал; один из самых жутких моментов в повести — когда это имя проступает в сознании героя, как бы доносится — не из далека, а из глубины.
Ужасно, когда твои враги — твои домашние, это одно из самых страшных высказываний Христа (Мф 10:36). Но еще ужаснее, когда твой враг живет внутри тебя. Обратите внимание на великую догадку Стивенсона, на грандиозный сюжетный ход: Джекил и Хайд отличаются не только психологически. Между ними существует страшное внешнее различие. Джекил высокого роста, красавец, Хайд — маленький, уродливый. (Любопытный ход: крошка Цахес мог быть чьим-нибудь сбежавшим Хайдом.) Штаны Джекила длинны Хайду, он в них тонет. Джекил — шатен, а Хайд — белобрысый. И у него белые от ярости глаза. Вот этот маленький белый белобрысый Хайд мог бы нам подсказать великолепную повесть о том, как великана Ельцина сменил карлик Путин. Подсказываю всем идею триллера «Новый Джекил» — когда в кабинете Ельцина вдруг вместо него обнаружили Путина. Он выпустил свое зло, это был его единственный способ спастись от смерти, он был тяжело болен, и он объективировал его. Красивая идея, правда? Тайная история доктора Ельцина и мистера Путина будет супер-мега-бестселлером, потому что Путин делает все то, что по партийной своей природе мечтал сделать Ельцин — просто он сдерживался, а тут выпустил этого свирепого карлика. Проблема в том, что всякий Джекил в какой-то момент перестает контролировать Хайда. Хайд начинает вылезать непрогнозируемо, непредсказуемо, помимо воли героя. Кстати говоря, советский триллер тоже можно построить на идее несменяемости власти, потому что Кремль — тоже замок и символ упадка, заговоренное, заколдованное место, в котором обитают страшные призраки прошлого и лежит мумия. Призрак коммунизма — какой мощный готический образ! «Коммунистический манифест» Маркса и Энгельса — поистине неисчерпаемый источник ужаса.
В плане характерных триллерных эмоций особенно значимо то, что Хайд счастлив. Самый момент извлечения Хайда — всегда оргазм. Джекил как бы эякулирует Хайдом. Это всегда очень приятно, эйфорично. И отсюда та эйфория, которую испытывают путинисты, военкоры, телеведущие, все идеологи войны. Мир захватили Хайды, Цахесы — где в это время находятся Джекилы, вопрос отдельный...
— Уехали.
— Тоже хороший ход, воспользуйтесь, напишите.
— Но если в советском так много страшного, почему советский триллер был не развит?
— Понимаете, легче всего ответить, что советская империя была построена на материалистическом мировоззрении, а по-томутриллера не одобряла. Но причина глубже, потому что как раз ничего материалистического в СССР не было — идеалистическая страна, где словам верили больше, чем собственным глазам, где выполняли оккультные обряды и все подчиняли безумным ритуалам. Просто советские триллеры были другой природы. Елена Иваницкая проницательно заметила, что люди не любят читать про страшное, потому что страшное на самом деле — это Шаламов или Виктор Франкл, лагеря и концлагеря, «Красная книга ЧК» с данными о пытках и т. д. Это надо быть совсем уж извращенным любителем. Советское страшное было слишком сильно, грубо, материально, чтобы быть таинственным. Это уже другой жанр — макабр. Помните, как Остап Бендер объяснил, что произошло с Вечным Жидом в петлюровском Киеве? Ужасы революционной России (тогда это была именно Россия) вытесняют сказочную, фантастическую, готическую культуру: это другая готика. Это соотносится примерно так же, как эротика и порнография. Саспенс — это подозрение, а советская реальность XX века — это, увы, точное знание.
Возвращаясь к готическим пространствам: их основная черта — пустынность. Они безлюдны, потому что населены иными, нечеловеческими существами. Это лес, пустыня (место действия большинства арабских и африканских триллеров), болото, на котором духи зла царствуют безраздельно, — и едва ли не в первую очередь океан, потому что мы понятия не имеем, что там происходит. В «Моби Дике» Мелвилла океан — это метафора смерти, корабль — гроб, в котором герой в конце концов и спасается; капитан Ахав плавает со своим экипажем по океану бесконечности, и в этом океане водится страшное существо — Бог, белый кит, хозяин этой бесконечности, которого китобои пытаются, по-библейски говоря, уловить удою.
Главное пространство триллера у Лавкрафта — океан, у Эдгара По его тоже много, особенно в «Повести о приключениях Артура Гордона Пима». У Роальда Даля и Амоса Тутуолы — писателей очень разных, но одинаково чувствительных к таинственному, — действие часто переносится в пустыню, у Кинга — в леса штата Мэн. Но все это прошлый век, потому что в нашем столетии триллер переселяется в новое пространство — виртуальное, и главным его действующим лицом становится компьютер или телефон.
Джинн, так сказать, сменил бутылку. Нечистая сила переселилась в гаджет. Как в недавней песне БГ: «Господи, прости, ну и гад же ты, ты и все твои гаджеты» (справедливости ради, я первым употребил эту рифму в 2008 году на церемонии «Белого слона»:
Имеется в виду европейский кинематограф. Но рифма-то, при всем изяществе, на поверхности).
В какой-то момент нечистая сила, которая раньше гнездилась в таинственных артефактах, например в лампе, переселяется в интернет, знающий о нас больше нас. Телефон обладает волшебной способностью уничтожать расстояние, приближать. Очевидно, что в любом доме в бытовых приборах, от пылесоса до фена, тоже живут и действуют страшные персонажи. Это отчасти корреспондирует с сюжетом об ожившей кукле — механизме, у которого завелась своя воля, — но виртуальное и должно быть пристанищем всякой нечистой силы, ибо она тоже виртуальна. Поэтому к следующему занятию мы берем тему ожившей куклы, а через занятие — еще более готическую тему превращения животного в человека и наоборот. В качестве задания рекомендую добровольцу взять доклад «Тема ожившей куклы в книге Бытия». А в качестве реальной истории, которую я предлагаю к следующему разу проанализировать, мы возьмем дело о свинцовых масках, которое имело место в 1966 году в Латинской Америке. Почитайте о нем в интернете и разберите, что там особенно страшного.