Дмитрий Быков – Страшное: Поэтика триллера (страница 4)
Это как у Грина в довольно страшном рассказе «Возвращенный ад», когда любая мысль тянет за собой хвост непредсказуемых ассоциаций, иногда совершенно дурацких, но парадоксально точных.
Итак, нам показали что-то, перед чем мы замерли в восторге. И, конечно, наличие в мире сущностей помимо нас, целей, кроме нас, наличие в мире Божественной воли, кроме нашей, — все это указывает нам на абсолютное и безусловное торжество в мире Божественных или по крайней мере высших начал. Как князь Андрей после Аустерлица смотрит в небо и думает, что все ему вдруг показалось бесконечно малым на фоне этого глубокого неба «с тихо ползущими по нем облаками».
А вот теперь вопрос самый трудный — и тот, кто ответит на него, может считать, что курс ему уже не нужен. Обычно считается, что готика и романтика идут рука об руку. На самом деле они антагонистичны. А в чем главная разница, непреодолимый барьер между готикой и романтикой?
— Романтика — это какие-то условные приключения героя, его победы, а готика — хроника поражения, как у Гофмана в «Эликсирах Сатаны»...
— Конечно. Ключевое слово произнесено. Герой.
— Романтика — этот диалог о себе с дьяволом, как у Байрона. Готика — это диалог о самом себе с Богом.
— Ну, это слишком радикальный взгляд... Но подождите минуту, это любопытная мысль. Сейчас я попробую ее додумать. Книга Иова — это готика или нет? Вот Фауст, со сходной ситуацией, когда герой предан Сатане на откуп и соблазн, — это романтика, и бунтующий герой в конце концов оправдан и взят на небеса. А книга Иова, простите, это готика, потому что там показан Бог, цели которого непонятны. Это даже не жестокость, это просто иррациональность. Помните, Иов говорит: Господи, за что? А Господь отвечает: можешь ли уловить удою Левиафана? На воротах готики написано: «Можешь ли уловить удою Левиафана? » Можешь ли своим жалким человеческим мозгом понять то, что понимаю я? Можешь ли пить чашу, которую я пью? Готическое мировоззрение отличается от романтического тем, что в основе романтического мировоззрения лежит пусть обреченный, пусть трагический, но бунт. В основе романтики — действующий герой.
— Получается, что романтик старается убить Бога, а готика — это Бог убивает героя?
— Интересная формула. Сейчас мы ее уточним. В основе готического мировоззрения лежит не только мысль о безнадежности бунта, но и мысль об отсутствии героя. Герой готического текста бежит от взаимодействия с миром. Это эскапист, отшельник — герой Александра Грина, в общем. Или как двойник Грина в американской фантастике, но гораздо более безрадостный — Лавкрафт. Кумиром обоих, кстати, был Эдгар По, на которого они были похожи даже внешне. Можем ли мы представить себе героя Эдгара По, который вступил в поединок с миром? Да Боже упаси! Герой Эдгара По обнаруживает себя в страшной черной воронке, которая его засасывает. Как это произведение называется?
— «Ворон»?
— «Ворон» — это стишок. А новелла, где героя засасывает не ворон, а воронка, называется «Низвержение в Мальстрём». По Эдгару По мир, вся жизнь — это низвержение в Мальстрём, когда огромный, внезапный океанический водоворот со стенами черными и блестящими, как мрамор, засасывает вас. Кстати, у Эдгара По есть еще одна важная метафора. Ведь судьба романтика — это всегда выбор. Романтик всегда стоит перед выбором и делает его правильно. А мир Эдгара По — это рассказ «Колодец и маятник». Помните, там маятник уже его почти убил, и он решил спастись в колодце. Когда он заглянул в колодец — там даже не написано, что там, сказано просто, что он увидел нечто настолько страшное, что подумал: уж лучше маятник. Собственно, автор поступил по Лессингу, по трактату «Лаокоон»: что описано, то не страшно. Ни красота, ни ужас не должны быть описаны. Они гадательны.
Готика — не дружелюбная спутница, а черная тень романтики. Романтическое мировоззрение появляется в мире именно как реакция на Просвещение — в конце XVIII века, на кризис, порожденный Великой французской революцией. Тогда и возникает романтический культ Наполеона, полный презрения к массе. Готика тоже насчет массы не обольщается, но ей и Наполеон не кажется достойной альтернативой. Готика не прельщается тиранами, сколь бы возвышенной ни выглядела их риторика. Гофман — не особая разновидность романтика, а ироническая альтернатива романтизму, и я сильно подозреваю, что Наполеон у него появляется в образе крошки Цахеса, карлика, загипнотизировавшего мир. Идея эта не нова — ее уже высказывал Андрей Стамболи, например, есть такой петербургский автор, безумный конспиролог.
Готика и романтика заявляют о себе одновременно с 70-х годов XVIII века. Готика заявляет о себе романом Уолпола «Замок Отранто». А романтизм — это
— А как же! Гумилев — инкарнация Лермонтова, чистая готика.
В романтическом произведении герой гибнет, посылая миру проклятия. А вот правильный финал готического текста: Каин в пустыне воздевает руки к небу и кричит: «Как прекрасно, что ты создал весь этот ужас, весь этот кошмар!» То есть мир готики — это мир человека смирившегося или по крайней мере отказавшегося разгадывать предназначение, поскольку оно в принципе непостижимо. Кто мне может, кстати, назвать готические тексты Александра Грина? Грин ведь — чистая неоготика. Вот неоромантизм — это Стивенсон, а Честертон или Грин — готические авторы, которые старательно притворяются жизнерадостными (эту стратегию Честертона — имитацию здравомыслия при постоянной внутренней дрожи — интересно разоблачил Борхес: «...Честертон стремился не быть Эдгаром Алланом По или Францем Кафкой, однако что-то в замесе его „я” влекло его к жути — что-то загадочное, неосознанное и нутряное. Не зря же посвятил он свои первые произведения защите двух великих готических мастеров — Браунинга и Диккенса... Этот разлад, это ненадежное подавление склонности к демоническому определяют натуру Честертона»).
Так что у Грина всего таинственней?
— «Крысолов». Вот эта фраза — «Вы были окружены крысами».
— Отлично! Продолжение этой же коллизии — позднесоветская неоготика, рассказ Вячеслава Рыбакова «Хранитель культуры». Горячо рекомендую, там как раз крысы. Или «Зеленая лампа». Там сказаны важные слова: «Игрушка из живого человека — самое сладкое кушанье». Но самое готическое сочинение Грина — «Окно в лесу». Там тоже своего рода «Колодец и маятник», где в ночном лесу среди зверей очень страшно, но в доме, в ночном окне происходит такое, что избавьте меня от пересказа. А «Серый автомобиль», где вся стройно выстроенная героем конструкция оказывается результатом его безумия? Грин, Джозеф Конрад — у них даже названия параллельны, сравните «Сердце пустыни» и «Сердце тьмы». Любопытно, что оба — сыновья польских ссыльных и родились в России, оба мечтали о море и пробовали себя в морском деле (с разной степенью успешности), оба писали под псевдонимами — Гриневский и Корженевский, да и внешне похожи чрезвычайно.
Я вам сейчас порекомендую полезную книжку. Сейчас что-либо важное можно сказать и опубликовать только при использовании феминистской либо иной модной оптики, преимущественно гендерной или травматической. Вот книжка двух очень умных женщин, молодых американок. Их зовут Лиза Крёгер и Мелани Андерсон. В книжке «Она написала монстра» (
— Затишье перед бурей.
— Почти точно, но все-таки вы ставите телегу впереди лошади. Это затишье не перед бурей — это то самое торможение, первая реакция на крах позитивного, надежного, уютного мировоззрения. И романтизм, и готика во всех своих итерациях выходят из рождения модерна, из разрушения домодернистского мира, в котором все было понятно. Крах привычной картины. Киноготика — «Экзорцист», «Омен» — появилась не потому, что возникли новые технические возможности кинематографа, а как реакция на крах утопии шестидесятых. Интересно, а приведет мне кто-нибудь пример неоромантизма, историю героя-борца?
— «Беспечный ездок»?
— Почти рядом, с тем же актером.
— «Пролетая над гнездом кукушки»!
— Точно. А неоготика с участием того же актера, для наглядности? Наверняка все угадают.
— «Сияние».
— Конечно. Вспомним главный девиз конца XIX века: «Бог умер», «Материя исчезла»... Приходят три позитивиста, которые разрушают устоявшуюся картину мира. Эти три позитивиста — в экономике Маркс, в биологии Дарвин, а в психологии Фрейд с его идеей тотального самоконтроля и самоанализа. Следом возникает Эйнштейн. «Оппенгеймера» все смотрели? Не будучи специалистом, рискну сказать, что в основе квантовой физики лежит готическое представление о мире. Кот Шрёдингера и есть воплощение готики. Он не знает, жив он или мертв. Принцип неопределенности Гейзенберга тоже готичен. А потом появляется еще и большой антропный принцип, который говорит, что мир создан так, чтобы человек мог его понять. А самый готический мыслитель нашего времени — упертый атеист Докинз. Кстати, с ним отчасти смыкается готический писатель Умберто Эко, который пишет, что любые попытки увидеть в мире смысл — это overinterpretation, интерпретатор-ское насилие. Несомненно, сегодняшняя война в Украине, в Израиле и массовый раскол в Европе ведут к появлению новой готики и новой романтики. Старый порядок погиб, а новый едва зародился. Главный неоромантик — Арестович. Мы вступаем в эпоху подвигов. Главный неоготик — пожалуй, Невзоров: вот у кого в душе ад кромешный.