Он четко ограничен. Это тоже важно, потому что мы всегда можем увидеть границу леса. И в то же время он бесконечен. Попадая внутрь леса, мы совершенно теряемся. Это бесконечное пространство. На мой взгляд, мы вообще все остальные локации воспринимаем через призму леса. Лес — одновременно прообраз и дома, и океана. Но — и на этом построено множество триллеров о выживании — это единственная природная локация, где неподготовленный человек, современный, сможет выжить относительно долгое время. Особенно если у него есть огонь. Огонь питается лесом — но может спасти, если правильно с ним обращаться. Если нет — отношения огня с лесом выходят из-под контроля. Лес — как бык-родственник, чье предательство рождает тайный ужас. Так и возникает главный мотив саспенса. Например, был популярный сериал ‘Stranger Things’. И там лес, который вокруг этого города, — по сути, равноправный герой сериала. Он создает таинственную, гнетущую атмосферу. В нем обнаруживается переход между мирами. И один из героев, мальчик в первой части, когда попал на другую сторону, прятался в дереве. И вообще это тоже частый мотив — когда лес превращается в дом или в убежище.
По-настоящему страшные события происходят в доме, как в рассказе Грина «Окно в лесу». А в лес люди сбегают. Стандартный топос любого фильма ужасов — хижина в лесу, но самое страшное как раз происходит в хижине, а в лесу, в его пространстве можно спастись. Знаменитый Шервудский лес, например:
Нет надежнее приюта,
Скройся в лес — не пропадешь!
...Все, кто загнан, неприкаян —
В этот вольный лес бегут...
При этом лес — одна из немногих локаций, чуть ли не единственная, которую человек способен уничтожить. Болото, океан, горы — все неуязвимо. А лес можно вырубить, сжечь и так далее. Но в то же время лес и позволяет раскрыть наш потенциал очень часто. То есть в лесу происходит процесс инициации. И это в равной степени касается и леса Винни-Пуха, и джунглей Маугли. Кстати, Винни-Пух играет относительно Кристофера Робина примерно ту же роль, какую Балу играет в джунглях: он учитель, транслятор истинного мировоззрения.
А еще очень часто лес становится символом наших подсознательных страхов. Человека, особенно его душу, часто сравнивают с лесом: чужая душа — темный лес. И у этого сравнения нет отрицательных коннотаций. Можно вспомнить, например, роман Теодора Фонтане «Эффи Брист», где отец героини про все говорил — «Это темный лес». Этим, кстати, заканчивается роман в качестве универсального метафизического вывода. И так же - «Темный лес» — называется знаменитый фантастический роман Лю Цысиня об отражении инопланетного вторжения.
Для передачи настроения и атмосферы лес практически идеален, он воздействует на любого читателя — потому что у всех есть опыт прогулок в лесу. И мы знаем, насколько лес разный — в разные сезоны, при разном освещении, при разной погоде. Лес может быть и другом, и врагом, и равнодушным наблюдателем. А такая амбивалентность в триллере бесценна.
— Замечательно. Теперь послушаем про море.
— Для начала напомню вам стартовый эпизод японского «Кольца» — оно же «Звонок» — Хидео Накаты: «Если вдруг увязнешь в тине, встретишь гоблинов в пучине». Мне кажется, что эта девушка на морском берегу, со странными телодвижениями и странными стихами, страшней, чему Гора Вербински. Море — самая обманчивая, изменчивая и загадочная локация: это традиционно средоточие таких чудовищ, какие на земле неизвестны и непредставимы. Это любимая тема Лавкрафта с его людьми-рыбами, еще Эдгара По она волновала, гриновская и конрадовская неоготика с морем связана теснейшим образом. Морское дно изучено хуже всех остальных рельефов, не говоря о том, что животный мир мирового океана, по свидетельствам биологов, изучен едва на десять процентов. Эталоном триллера мне представляется «Под водой» — раньше это была «Гравитация», но теперь я понимаю, что Сандре Баллок еще повезло. В «Гравитации» просто можно умереть, не попасть на станцию, не вернуться назад. А вот «Под водой» все намного хуже. Космос пуст, а Марианская впадина густонаселена. И мой опыт в Египте и на Мальдивах, с подводным плаванием, — там отчетливо чувствуешь границу, где есть еще свет и какая-то жизнь, а вот рядом бездна, и в этой бездне наверняка обитает Ктулху. Плюс, разумеется, море выявляет в людях такие же непознанные глубины — смотри «Морского волка» или «Остров сокровищ». Самое ужасное, что этот подводный ад спокойно сосуществует с землей, земля о нем как бы не подозревает, шаг — и ты в другой среде с другими законами. «Челюсти» с бесчисленными продолжениями — еще самая невинная из этих фантазий. У Мелвилла — а «Моби Дик» безусловный метафизический триллер, хоть и замаскированный под хронику китобойного плаванья, — можно найти образ океана как смерти, загробного мира, а корабль выступает в функции гроба (в котором и спасается в итоге повествователь, Измаил). Моби Дик, обитающий там, — метафора Бога, который не добр и не зол, а просто принципиально непостижим; единоборство хромого Ахава с ним — поединок Иакова с Богом, и никакой победы для человека тут не предусмотрено. Океан — единственное место обитания Бога, там, а не в космосе, он прячется от людского взгляда. У Тютчева в «Последнем катаклизме» (1829) присутствует эсхатологическая догадка:
Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И божий лик изобразится в них!
То есть океан — место последней катастрофы, последней встречи творения с Творцом.
— Чудесно, тем более что моя главная книга, работу над которой я с наслаждением откладываю, как раз и называется «Океан», и посвящена она истории человека из Сомертона, хотя очень сильно преображена там. Но есть вещь похуже океана — это болото. Кристина Бояркина, прошу.
— Начнем с болотного цикла Блока, 1905 год (именно он послужил объектом пародии в «Золотом ключике»):
Болото — глубокая впадина
Огромного ока земли. Он плакал так долго,
Что в слезах изошло его око
И чахлой травой поросло.
Но сквозь травы и злаки
И белый пух смежённых ресниц —
Пробегает зеленая искра,
Чтобы снова погаснуть в болоте.
И тогда говорят в деревнях
Неизвестно откуда пришедшие
Колдуны и косматые ведьмы:
«Это шутит над вами болото.
Это манит вас темная сила».
И когда они так говорят,
Старики осеняются знаменьем крестным,
Пожилые — смеются,
А у девушек — ясно видны
За плечами белые крылья.
Любопытно, почему период первой русской революции — по сути, единственной настоящей русской народной революции, потому что в семнадцатом мы наблюдаем два переворота, — вызывает к жизни именно болотный цикл Блока. Все русские социальные возмущения чрезвычайно похожи на горение торфяников или на лопающиеся метановые пузыри. Россия — вообще чрезвычайно болотистая местность: проточной воды нет, все артефакты невредимыми сохраняются лет по пятьсот, и очень много болотного газа метана, который можно экспортировать на весь мир. Болото — среда застоя, довольно зловонная, зато там уникальная флора и фауна. Осушить это болото в принципе не так уж и трудно, но тогда не останется ни флоры, ни фауны.
И как же оно засасывает! То есть уехать из этой среды в принципе невозможно — она держит цепко. Поверхность болота похожа на цветущий луг, но один шаг — и тебя засосало навеки. Болото — своего рода лимб, пограничное пространство между землей и водой, и в мифологии оно обеспечивает связь между верхним и нижним миром. Именно там обитают страшные духи, именно на болоте живут кикиморы, лешие, ведьмы, именно там практикуются самые опасные обряды. Самая глубокая и точная русская поговорка — «Было бы болото, а черти найдутся». Была бы среда, а чудовища в ней заведутся сами собой. И эта русская среда, несомненно, для всякого рода чудовищ оптимальна: достаточно обеспечить пространство, где нет движения, откуда нет выхода, — и в нем заведутся упыриные сущности, которыми набита русская бюрократия, да и русская культура. «Тихий омут» — это тоже болото.
Болото одновременно ассоциируется с разложением и гнилью, но и с вечным подспудным пожаром на торфяниках: тление — это ведь не только разложение, это еще и вечное тление подспудного недовольства, и непонятно, когда полыхнет. Причем чем сильнее ты барахтаешься в болоте, тем скорее утонешь.
У христиан плохие места сравнительно легко нейтрализовать от злых духов, построив там часовню или поставив крест, но на зыбкой почве болота ничего не построишь. Отсюда замечательный роман Александра Житинского «Плывун». Главный конфликт «Медного всадника» — конфликт гранита и болота: между ними нет взаимопонимания. Вы можете заковать стихию в гранит, но раз в сто лет она бунтует. Все русские бунты — это лопающиеся болотные пузыри, и Россия заболачивает все, до чего может дотянуться.
— Отлично. Займемся домом — то есть тем самым, что нельзя построить на болоте.
— В доме традиционно три части — подвал, жилые помещения и чердак. Это и три возраста, и три составные части нашего «я» — подсознание, сознание и суперэго. Это и схема мироздания: подвал олицетворяет ад, чердак — рай (не зря там хранятся игрушки нашего райского детства). И вообще можно сказать, что дом состоит из трех ипостасей. Это ад, рай и жизнь. Дом — это жизнь, соответственно, чердак — рай, а подвал — это ад. Конечно, подвал — это олицетворение нашего подсознания. Фрейд полагает, что девяносто процентов наших решений, страхов и желаний управляются именно подсознанием. И здесь нельзя не обратиться к «Дому листьев» Марка Данилевского: сам он утверждает, что это роман о любви, и похоже, что так оно и есть. Это описание документального фильма, снятого репортером и фотографом Нэвидсоном, — так называемой пленки Нэвидсона: он фиксирует там странные превращения своего дома. В новом доме, который купил Нэвидсон и въехал туда с гражданской женой и двумя детьми, — разворачиваются непостижимые события, открываются все новые и новые огромные пустынные пространства, в которых можно затеряться, и точно такие же бездны раскрываются в их отношениях. Подвал, в котором обнаруживается огромный зал и комнаты, в которых обитают прожорливые чудовища, — это и есть лабиринт подсознания, и все спутники Нэвидсона гибнут, а сам он выходит наружу, потеряв руку: потому что нет более опасного пространства, чем тайны твоего «я». Любопытно, что этот роман составил славу Данилевского, и позднейшие его сочинения, куда более изощренные, не имели и половины того успеха: ситуация въезда в новый дом — типично американская, она отражена в бесчисленных триллерах, и это всякий раз столкновение с чуждым миром, а заодно исследование темных глубин своего я.
