Принципиальное соображение, которого обычно не берут в расчет: Набоков всю жизнь проходил под влиянием прозы Серебряного века, которая при всем своем дурновкусии была прозой символистской, иногда весьма глубокой, — она-то и создала набоковскую прозу, и влияли на него далеко не только лучшие образцы вроде Андрея Белого. Кто-нибудь знает, как сначала назывался «Дар»?
— «Ключи счастья».
— Кстати, «Перед восходом солнца» Зощенко тоже сперва имел такое название. А ведь «Ключи счастья» — это роман Вербицкой, чудовищно пошлый, но именно вокруг ключей строится финальная сцена. Годунов-Чердынцев и Зина идут домой, а ключи заперты внутри (есть версия, что свою первую ночь они проведут в Грюнвальдском лесу). Набоков предполагал для «Дара«чрезвычайно красноречивую обложку: связка ключей на полу, увиденная сквозь замочную скважину. Это и есть главный символ набоковской прозы.
Помимо существования в двух мирах, у нас сегодня давно запланированная тема «Локации триллера»: лес, болото, горы, океан, дом. Я заблаговременно раздал эти темы для докладов и хочу их послушать. Слово Александре Прокопчук с докладом о горах: что предопределяет наш интерес к горам и что в них, собственно, страшного?
— Я хочу начать со слов поэта Николая Гронского в письме Марине Цветаевой: «Побывайте хоть раз в области скал, там живет мертвый нечеловеческий страх». Марина Цветаева написала статью по случаю смерти Николая Гронского — «Поэт-альпинист», у них был короткий роман, быстро закончившийся из-за огромной разницы в возрасте, таланте и опыте. Гронский много раз рисковал жизнью в горах, а погиб в подземке, в парижском метро, что опять-таки несет в себе готический символизм.
По правде говоря, я не очень люблю альпинистов и всякого рода экстремалов. Для меня это загорелые люди в странной одежде с глупыми татуировками, адреналиновые наркоманы, которые торчат на экстриме сильнее, чем на наркотиках. Особенно интересно это на фоне того, что на самом деле гора — это про духовный рост и обретение себя настоящего. Чем же гора отличается в этом смысле от леса или подвала ? Ведь туда люди тоже отправляются, чтобы пройти через мир мертвых и обрести тайное знание или чтобы посмотреть вглубь себя.
Первый слой этих различий — визуальный. В лесу ты совершаешь горизонтальное путешествие, классическое странствие через мир мертвецов, которые будут помогать или мешать тебе в том, чтобы стать героем. Когда ты отправляешься в подвал, ты исследуешь монстра внутри себя, но это лишь более глубокое погружение, которое практически не имеет отношения к внешнему миру. Гора же — совсем другой вид путешествия, вертикальный. Оно начинается на земле, среди людей, а вершина его уходит далеко к божественному, в вечность. Люди идут на гору, чтобы развеять пелену нашего мира, посмотреть на него с высоты, в буквальном и духовном смысле. Виктор Гюго заметил, что вид высоких вершин сильно противоречит всему, к чему привык наш глаз, и все естественное принимает вид сверхъестественного. Он даже считал, что средний человеческий разум не способен вынести такого беспорядка в своем восприятии. Именно этим он объяснял изобилие дебилов в альпийских районах.
В мистическом романе РенеДомаля «Гора Аналог» говорится, что в гороху каждого есть свой двойник — подобно тому, как ножны есть у меча, а у ступни — след. Только воссоединившись с этим двойником, можно познать древнюю мудрость, открыть не только себя, но и настоящий мир. Все, что нас окружает, — это ширма. Мы обезьяны, которые только подражают настоящей жизни, мы подвластны грезам и удовольствиям, и чем дальше идет прогресс, тем сильнее это усугубляется. Но это мнение Домаля, не совсем мое. Конечно, подняться на гору может очень редкий человек. Здесь, как и к любой тайне, нужен ключ — особенный дух и особенный ум. Николай Гронский был поэтом и альпинистом, он умер в 25 лет, но перед этим написал поэму о трех путниках. Один отказался идти, второй упал, третий спасся. Это классический сказочный сюжет о трех братьях, лишь один из которых — герой, способный нести в себе божественное сознание. Гора — сама по себе экстремальная локация, которая подталкивает к таким же экстремальным решительным действиям. Это не похоже на лес, подвал и прочее. Ты живешь каждую секунду или не живешь вообще. Любая ошибка может привести к смерти. Жизнь становится более концентрированной, насыщенной, превращается в сказочное геройское испытание. Гора — это проверка, которую сможет пройти только настоящий герой, только один из трех братьев. Гронский и сам был этим героем. Цветаева пишет, что лучше бы он умер в горах, в этой могиле без дна, то есть смертью, которую он так чувственно описал в поэме.
Я с этим не согласна. Он не мог умереть в горах. Это не сочетается с тем, что он эти горы покорил. Именно его поэтическое сознание было ключом. Альпинистом может быть только поэт. Даже если он не пишет стихов, тут речь скорее о божественной поэтичности. Заберись обычный спортсмен на высоту, он ничего не поймет. Путешествие по горе совершается вовсе не телом, а душой. Альпинисты в обоих текстах постоянно повторяют, что они отрекаются от своего тела, ибо знают, что это просто оболочка. Такой же инструмент, как ботинки и топорик, которые предназначены лишь для того, чтобы помочь добраться до вечного. Так что в этом случае то, как он умер, важно только для нас, для обычных людей. Для вечности важно то, что он покорил ее.
На горе шаг за шагом ты преодолеваешь не только высоту, но и самого себя. Гора — это наглядное отражение цикла жизни. Помню, когда я ходила в горы один раз, там сначала было тепло и легко, как весной, потом внезапно стало жарко и солнечно, как летом, потом по-осеннему пасмурно пошел дождь, а в конце, когда мы забрались на вершину, там была настоящая зима. Таким образом, человек проходит в горах полный жизненный цикл, чтобы потом переродиться: это и есть классический сюжет с инициацией. Гронский такой цикл тоже описывает. Он инициацию прошел. Как пишет Цветаева, его убила толпа, вытолкнувшая его с перрона, машина, то есть поезд, нанесший ему рану, и закон, то есть служащие метро, которые не хотели брать на себя ответственность, поднять его, из-за чего он сорок пять минут истекал кровью. Иными словами, смерти посодействовали инстинкт скопища, техника и рутина. Здесь эти три явления — такие же враги человека и его таланта, как в «Горе Аналог». Толпа сбивает нас с пути, отдает соблазнам, технический прогресс заменяет божественный мир на улучшенные пылесосы, а рутина не позволяет отсеять ненужное, замыливая глаз. Поэтому с альпинистами Домаля в гору не идут актриса, журналист, портной и поэт. Видимо, этот поэт просто профессионально пишет стихи, но не обладает нужным божественным сознанием, а все остальные перечисленные профессии в данном случае — воплощение поверхностности и моды. Поэтому альпинисты Домаля оставляют у подножья всю технику, что принесли, и они отказываются от своих разнообразных ученых профессий: в горах все это не имеет значения.
Для настоящего альпиниста ужасна не смерть в падении, а смерть внутреннего «я», которое перестает задавать вопросы о себе и мире. Такая рутинная смерть среди толпы, пылесосов и театральных спектаклей. Человек, который умер, даже не попытавшись подняться на гору, хуже человека, который с нее упал. А тот, кто упал, несомненно, хуже того, который все-таки смог добраться.
В каком-то смысле «Гора Аналог» — продолжение кафкианских размышлений о пути к Богу. Гора — это такой же замок, в который невозможно попасть, такой же процесс, в результате которого ты можешь умереть, как собака. Готика горы в том, что можно, с одной стороны, просто отказаться подниматься и жить в спокойном забвении. Можно подняться, чтобы завоевать очередную вершину, но ничего не понять из-за отсутствия нужного ума. А можно все понять, отправиться в путь, но разбиться, так и не дойдя до вершины, на которой ты увидел бы истинный мир. И этот мир, в свою очередь, показал бы истинного тебя. Альпинисты с трепетным уважением относятся купавшим, потому что они пытались, но у них не получилось.
Мертвый нечеловеческий страх живет в области скал. Не потому, что альпинисты, о которых мы говорим, боятся потерять тело. Нет. Гронский пишет:
Исполнен черною тревогой,
Ломает воздух шестисвист
В стране, где искушает Бога
Любовник смерти — альпинист.
Шестисвист — сигнал тревоги в горах. Альпинисты — любовники смерти. Их тело завещается скале, покровительнице высокой смерти, как душа завещается Богу. Страшнее всего не потерять оболочку, а так и не найти себя.
— Отлично. Кто у нас занимается лесом? Анатолий Екимкин, вперед.
— Я бы хотел начать доклад с стихотворения Мандельштама, которое, на мой взгляд, позволяет ощутить дух леса в готическом и одновременно детском понимании.
Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять,
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать.
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю,
Потому что иной не видал.
Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие темные ели
Вспоминаю в туманном бреду.
На мой взгляд, в этом стихотворении хорошо отражен дух леса, который в каком-то смысле является как бы колыбелью человечества. Особенно европейцев. Славяне, галлы, германцы, саксы — мы все вышли из леса. Лес — наша врожденная среда и, по сути, единственное для человека органичное средообитание. Эта древняя связь с лесом усугубилась во времена неолита, когда люди как бы расправили евразийское пространство леса. Это закрепляется в нашем подсознании. Лес — колыбель или даже утроба матери. И это определяет его фундаментальный дуализм. Он как бы и свой, и близкий, и далекий, и добрый, и страшный.
