Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 97)

Всего доброго!

Л. С.

Дорогой Учитель!

Я не согласен с таким распределением моих симпатий и антипатий. Симпатичны мне многие герои, не только Демилле: тут и Рыскаль, и Ирина, и генерал, и его дочь, и Лиля, и даже Завадовский. Сострадание же я испытываю ко всем героям, более же всего к тем, чья жизнь вошла в конфликт с их представлениями о собственной судьбе. С этой точки зрения Серафима и Демилле заслуживают одинакового сострадания.

Что же касается благородства натуры и устремлений, то как бы эфемерны они ни были, я ставлю их очень высоко и полагаю, что именно они позволяют человеку, пройдя все испытания и соблазны, достигнуть нравственной гармонии, то есть соответствия своих поступков и идеалов. Очень многим, и в их числе Серафиме Яковлевне, такая постановка вопроса просто не по плечу, ибо они не имеют нравственного идеала, а значит, не помышляют о достижении соответствия. Мерилом их поступков является общественный суд, а не личная совесть. Притом они могут быть нравственны с точки зрения общественного суда или же безнравственны – в зависимости от обстоятельств, однако ни первое, ни второе никак не осмысляется ими и имеет равную цену, ежели приводит к одинаковым результатам.

Короче говоря, цель у них оправдывает средства.

Люди же с нравственным идеалом, или обладающие душой, если Вам угодно, вовсе не обязательно живут нравственно или достигают этого в конце. Но, по крайней мере, они могут этого достигнуть. Я не ручаюсь за Демилле, он внушает мне опасения, но у него есть этот нравственный идеал, который, надобно признать, он использовал пока не как руководство к действию, а лишь в страдательной роли, в роли униженного жалобщика и просителя, наблюдающего далекие от него дела Евгения Викторовича.

Однако смиренные просьбы часто достигают результата вернее, чем грозные обвинения.

Во многих из нас сидит соблазн компромисса, то есть то, что я назвал бы «комплексом доктора Фауста», и требуется значительное время и порядком изломанный жизненный путь, для того чтобы прийти к выводу, что соглашения между нравственным идеалом и безнравственным существованием быть не может. Сохранить в чистоте душу, избрав ее защитником цинизм, не удается. Будучи поначалу лишь удобной оградой для родника души, цинизм потихоньку берет его во все более плотное кольцо, пока тот не иссякнет. Дай бог вовремя заметить эту опасность! А предотвратить ее поможет все тот же родник души, при условии, что он будет работать интенсивнее, размывая липкие стенки цинизма.

«Душа обязана трудиться…» Вы, конечно, помните, милорд, чьи это слова.

Ну а ежели душа ленива или же пребывает в спячке, то не грех разбудить ее, даже если для этого придется прибегнуть к сильнодействующим средствам, каким является потеря собственного дома.

Извините, милорд, я тороплюсь к моим героям.

Пользуюсь случаем еще раз заверить Вас в совершеннейшей моей преданности и почтении.

Ученик

Глава 22. Федор Шурыгин

В конце июля приехал из Ливии на родину младший брат Евгения Викторовича Федор с семьею. Его контракт истекал не скоро – через два года, – и теперь ему полагался лишь двухмесячный отпуск: месяц за текущий год и месяц, припасенный с прошлого.

Федор Викторович был мужчиной выше среднего роста, с наметившимся брюшком, аккуратными залысинами и чуть шаркающей осторожной походкой. Внешне он производил впечатление усталого чиновника министерства, дожидающегося положенной персональной пенсии, поскольку выглядел старше своих лет, хотя ему не было и сорока. Его гладко выбритое унылое лицо и постоянная покорность в глазах никак не соответствовали семейному темпераменту Демилле; странно было и подумать, что когда-то этот человек тоже был обуреваем страстями, искал себя, ходил в храм причащаться, шептал на ночь молитвы. Но давно это было, лет пятнадцать назад. Сейчас если кто и напоминал ему по неделикатности о грехах молодости, то Федор Викторович терпеливо улыбался и объяснял кратко: «Дурак был». Однако вряд ли это простое объяснение соответствовало истине, ибо глупость не так легко поправима, а Федор Викторович был отнюдь не глуп.

Объяснение резкой метаморфозе, происшедшей с Федором Демилле на двадцать пятом году жизни, многие связывали с женитьбой. И действительно, все свершилось быстро, в один год. Федор закончил строительный институт, пошел прорабом на стройку, женился, сбрил бороду и сменил фамилию. Жена его Алла Шурыгина, выпускница филфака, в университете тоже производила впечатление ищущей натуры, диплом писала по раннему творчеству Ахматовой, вообще увлекалась стихами, но работать поступила в лабораторию научной организации труда большого машиностроительного объединения (кстати, того самого, где заместителем директора был известный нам Валерий Павлович Зеленцов), а там принялась за стилистическую правку пухлых отчетов по социально-психологическим исследованиям, проку от которых было тем меньше, чем толще были отчеты. От ее филологического образования сохранилась лишь привычка надменно судить о новинках советской литературы да выписывать журнал «Вопросы филологии», комплекты которого по прошествии времени обменивались на макулатурный талон, дающий право приобрести книгу Стефана Цвейга или Мориса Дрюона.

Казалось, оба нашли то, что искали. Демилле – прочную фамилию, а Шурыгина – солидного мужа. Впрочем, Федор Викторович обрел окончательную солидность еще через год, когда вступил у себя на стройке кандидатом в партию.

Именно тогда вместе с самоуважением он получил моральный авторитет в семье, позволивший ему принять на себя функции старшего сына, а впоследствии и отца семейства со смертью Виктора Евгеньевича. Правда, функции эти выражались более в сентенциях, чем в реальных делах, ибо Федор Викторович не любил волноваться. Покой он ценил превыше всего, находя в нем истинную гармонию, умиротворение, решение всех проблем. Зачеркнув и осудив свое прошлое, он перенес неприязнь к разного рода исканиям на всех людей, паче же всего – на родственников.

Он решительно не понимал действий своей сестры и поступков брата, которые, вместо того чтобы успокоиться, выкидывали бог знает что (Федор Викторович всегда был в курсе через Анастасию Федоровну, принимавшую близко к сердцу все перипетии судьбы своих детей и делавшую их достоянием гласности). Поначалу он старался воздействовать, то есть писал сестре и брату пространные письма морализаторского толка. У Любаши сохранилось два: после рождения Николь и Шандора; появление Хуана показало, что глас брата остается гласом вопиющего в пустыне, и Федор прекратил связь с сестрой. У Евгения Викторовича писем накопи­лось куда больше. Тут были послания, знаменующие каждое новое увлечение Демилле, особливо шумные выпивки, отказ переделывать конкурсный проект по требованию руководителя мастерской, идеологические разногласия с отцом, когда Виктор Евгеньевич и Женя ругательски ругались по поводу какого-нибудь постановления… Все это, по мнению Федора, не имело ни малейшего смысла, ибо нарушало покой, не приводя к каким-либо результатам. «Женя! Ты опять волнуешь меня…» – такой фразой начинались почти все письма, отчего выходило, что главной неприятностью, происшедшей от поступка Евгения Викторовича, было нарушение душевного спокойствия брата.

Характерно отношение Ирины к письмам Федора. Она, будучи сама в волнении от поступков мужа (особенно это касалось любовных увлечений и дружеских застолий), от души смеялась, читая каждое новое письмо, и в этом находила успокоение. Таким образом, письма отчасти достигали своей цели хотя бы в отношении Ирины. Демилле же злился, звонил брату, начинал ругаться по телефону, чувствуя, что неправ по всем статьям, а оттого заводясь еще больше. Дело обычно кончалось тем, что трубку перехватывала Алла и сообщала Евгению Викторовичу ледяным тоном: «Евгений, Шурыгин из-за тебя живет на валидоле», – она в глаза и за глаза называла мужа Шурыгиным.

Федор действительно не расставался с валидолом с молодых лет, был мнителен и постоянно следил за пульсом. Он знал свой пульс, как таблицу умножения; каждый лишний удар приводил его в глубочайшее раздумье. Он искал причину этого лишнего удара, и лишь добившись нормы, которая составляла у него шестьдесят семь ударов в минуту, мог чувствовать себя относительно спокойным.

Во время похорон отца пульс его достиг семидесяти четырех ударов в минуту и с тех пор, вот уже несколько лет, никогда не поднимался выше этой отметки. Отчасти этому способствовало и то, что со смертью отца Федор почти вовсе перестал бывать в родительском доме, ограничиваясь разговорами с матерью по телефону, обязательными поздравительными открытками на Восьмое марта и Новый год, и письмами к Евгению (Любаша уже избавилась от моралей брата). А последние два года пульс, несмотря на жару в Ливии, никогда не превышал семидесяти, потому что связь с семьей осуществлялась исключительно с помощью поздравительных открыток, а производственные проблемы уже давно перестали влиять на кровообращение Федора Викторовича.

К моменту заключения контракта на строительство цементного завода в Ливии Федор Шурыгин занимал должность ведущего инженера строительного треста с окладом в сто семьдесят рублей, прогрессивкой и премиальными, имел трехкомнатную кооперативную квартиру и небольшой счет на сберкнижке. У Шурыгиных была дочь Виктория, девяти лет.