Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 99)

– Как там в Ливии? – спросил он.

– Жарко, – ответил Федор.

– А в политическом смысле?

– Тоже.

Разговор о Ливии был таким образом исчерпан, и Демилле с беспокойством отметил про себя, что напряженно ищет тему для разговора. Ему стало досадно: не виделись с братом два года – и на тебе: поговорить не о чем. Он мучительно размышлял: сказать или не сказать Федору о своей беде?

– Ты часом ко мне не заезжал? – спросил он.

– Куда? – удивился Федор.

– На улицу Кооперации.

– Не успел. Знаешь, установка гаража… Присматривал, глаз да глаз нужен. Надеюсь, у тебя дома все в порядке?

Демилле хватил коньяку. Федор лишь пригубил. В глазах Евгения Викторовича появились злые огоньки.

– Дома все в порядке, – сказал он. – Только его нет.

– Как это – нет? – насторожился Федор, уже предчувствуя нечто опасное для пульса.

– На улице Кооперации моего дома нет.

– Ты развелся?! – ахнул Федор, непроизвольным движением дотрагиваясь до левого запястья.

– Нет, – поморщился Демилле. – Он улетел куда-то. Четыре месяца ищу – не могу найти.

За столом воцарилось молчание. Демилле не без злорадства наблюдал за физиономией брата. «Это тебе не Ливия!» – промелькнуло у него в голове. Наконец Федор спросил:

– Ты мое письмо получил?

– Откуда?

– Отсюда.

– Куда ты его отправил?

– На улицу Кооперации. По твоему адресу.

– Адреса больше нет, Федя. И дома нет. Я же говорю: четыре месяца я там не живу.

– А Ирина? Почему мать мне не сказала? – Федор растерялся окончательно.

– Мать не знает. А Ирина… Живет где-то в другом месте.

– Она тоже переехала?

– Федя, дом улетел! Ночью, со всеми жильцами. Снялся с места и перелетел куда-то. Я не знаю куда.

– Перестань паясничать! – вскричал Федор, вскакивая с места и нащупывая валидол в кармане.

Он вытряхнул из стеклянного цилиндрика таблетку и осторожным движением положил ее под язык.

– Я не паясничаю. Я правду говорю, – как можно более проникновенно сказал Евгений Викторович.

Федор молча замахал рукой, занятый растворением таблетки под языком. Наконец ему показалось, что валидол расширил сосуды, суженные заявлением брата.

– Я не хочу даже говорить об этом, – сказал он.

– Хорошо, – сразу согласился Демилле. – Давай завтра пойдем к Любаше, поздравим.

– С чем?

– У тебя племянник родился, балда! – заорал Демилле.

– Я не считаю его своим племянником.

На крик в кухню вернулась Алла. Она метнула взгляд на бутылку коньяка, опорожненную уже наполовину, потом на Демилле.

– Что вы тут орете? – спросила она.

– Вы там совсем чокнулись в своей Ливии! – Демилле почему-то разбирал смех.

– Нет, это вы здесь совсем чокнулись, дорогой мой! – отвечал Федор.

Алла заметила на столе раскрытую скляночку с валидолом.

– Шурыгин, тебе плохо? – строго спросила она.

– Будет плохо! Ты послушай, что он говорит!

– Нет-нет, я больше не буду. Давай лучше про Ливию. Там негров много? – спросил Демилле.

– Там нет негров, – сказала Алла. – Там арабы.

– А арабов много?

– Два с половиной миллиона, – сказал Федор хмуро.

– Да-а-а… – протянул Демилле. – Это много.

Он налил себе коньяку и сразу выпил. Опять воцарилось молчание.

– Ты переночуешь у нас? – спросил Федор.

– С удовольствием. Последнее время мне приходится ночевать в коктейль-баре.

Федор оставил эту реплику без внимания. Расспросы могли завести неизвестно куда.

Евгению Викторовичу постелили в столовой на диване. Улеглись спать рано, в половине одиннадцатого. Демилле развесил на спинке стула джинсы, поставил под стул кроссовки, снял рубашку и повалился на чистую постель. Долго с наслаждением вдыхал запах свежей крахмальной наволочки. За стеною, в спальне Шурыгиных, слышались приглушенные голоса Федора и Аллы. Демилле приставил ухо к стене, чтобы лучше слышать. Но нечего не услышал, кроме бу-бу-бу…

Проснулся он рано. Стенные часы показывали без десяти семь. Демилле сунул ноги в кроссовки и отправился в одних трусах на кухню попить воды. Во рту пересохло, было мерзко, колотила дрожь.

Демилле вышел в прихожую и свернул в боковой коридорчик, ведущий к кухне. Застекленная дверь была прикрыта. За дверью Демилле увидел фигуру брата. Федор, тоже в одних трусах, стоял на коленях перед кухонным столом. На столе перед Федором был раскрыт маленький походный киот с изображением Николая-чудотворца, горела тонкая коротенькая свечка. Федор, судя по всему, молился, размеренно и многократно осеняя себя крестным знамением.

Серый свет утра, падавший из окна, придавал картине почти кинематографическую рельефность и странность.

Демилле инстинктивно шагнул назад, и тут Федор обернулся. Глаза братьев встретились. Федор смотрел на него жалобным, умоляющим взглядом, точно птенец, выпавший из гнезда, и Евгений Викторович ощутил, что по его щекам катятся слезы. Он распахнул дверь, Федор поспешно поднялся с колен, и братья молча заключили друг друга в объятия, не стыдясь слез. Они всхлипывали, шмыгали носами, тычась в голые плечи друг другу – два мужчины не первой уже молодости, потерявшие один – свой дом, а другой – фамилию. И, как всегда бывает в минуты, когда чувства берут верх над привычками и рассудком, им обоим показалось, что необходимо что-то предпринять, чтобы не разрушить это вернувшееся ощущение братства. Возвращаться в свои постели было просто абсурдно, требовалось действие. И Федор, не отрывая головы от плеча брата, потому что страшно было вновь взглянуть в глаза друг другу, глухо пробормотал:

– Поедем к Любке…

Демилле молча стиснул брата в объятьях, повернулся и, пряча лицо, поспешил к своей одежде. Он натянул ее с такой быстротой, будто от этого зависело спасение человеческой жизни. Однако когда Евгений снова показался в прихожей, Федор уже ждал его там, Решимость преобразила его вялое лицо, оно вдруг показалось Евгению Викторовичу истинно прекрасным. Ни слова не говоря, Федор повлек брата в кухню, выплеснул остатки вчерашнего коньяка в стаканы, и они молча выпили, как бы связанные тайным обетом. Демилле, подхватив «дипломат», устремился к выходу, Федор за ним, но тут путь им преградила Алла Шурыгина в ночной рубашке, растрепанная и грозная.

– Шурыгин, не смей! Что вы задумали?!

– Иди ты в ж… – Федор выругался с яростью и наслаждением, будто выпалил из ракетницы в небо.

Алла охнула и провалилась в спальню. Братья выбежали из подъезда и, крупно шагая, устремились через двор к проспекту, по которому вереницей, точно танки, медленно двигались поливальные машины.

Было свежее августовское утро. Первые желтые листы светились в крепкой еще зелени кленов и тополей. По газонам просторного двора выгуливали собак зябнущие хозяева. Черный пудель с палкой в зубах большими прыжками, точно в замедленном кино, передвигался по траве. Демилле видел все рельефно и остро. Казалось, эта картина навсегда запечатлеется в памяти.

По-прежнему не говоря ни слова, они вышли на проспект и повернули к стоянке такси, где ожидали пассажиров несколько машин. Федор рванул ручку, пропустил брата в машину, упал на сиденье сам и выдохнул:

– Торжковский рынок, потом… Женя, куда потом?

– Первый медицинский, – сказал Демилле.