Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 101)

– Да, только что.

– Знаете ли вы, что на него объявлен всесоюзный розыск?

Федор похолодел. На миг перед его внутренним взором выпрыгнул увиденный недавно на аэровокзале плакат «Их разыскивает милиция» с уголовными физиономиями разыскиваемых.

– Нет, я не в курсе.

– Значит, вам он не говорил. А как вам показалось – знает ли он об этом?

Федор, ободренный сравнительно безопасным для него течением следствия, напряг память. Действительно, что-то в действиях брата показалось ему подозрительным. Не успел он высказать свое предположение, как в разговор вмешалась Алла.

– Наверняка знает! – отрезала она.

– Почему вы так думаете? – обратился к ней Рыскаль.

– Он внешность изменил. Никогда у него усов не было и таких длинных волос. Одежда тоже нехарактерная.

Рыскаль подробно выспросил, как был одет Демилле, сведения записал в книжечку. Потом спросил:

– А где сейчас живет, он не говорил?

– Нет, – покачал головой Федор.

– Говорил, неправда! – Алла инстинктивно дернулась вперед, как собака, взявшая след. – Он сказал, что ночует в коктейль-баре!

– В коктейль-баре? – удивился Рыскаль. – В каком?

– Мы не спросили.

Рыскаль недовольно хмыкнул, уставился в книжечку. Когда он поднял глаза на супругов, в них блеснула неприязнь.

– Он ничего не рассказывал о себе? Какие-нибудь странные события? – продолжал допрос Рыскаль.

– Ах, нес какую-то ахинею, – вздохнула Алла.

– Говорил, что его дом куда-то улетел. Ну, сами понимаете… – Федор развел руками, словно извиняясь.

– Это правда. Дом улетел еще весной, – отрубил Рыскаль.

Супруги покосились друг на друга, но возражать не посмели.

– Что он еще рассказывал про себя? О жене вспоминал?

Федор пожал плечами.

– Ну и семейка! – зло сказал Рыскаль. – Когда вы его снова увидите? Он придет к вам?

– Не знаю… Может быть, и нет.

Рыскаль только крякнул и поднялся со стула. В прихожей он надел фуражку, повернулся на каблуках к Федору и Алле.

– Настоятельная просьба: если Демилле появится у вас или вы узнаете о его местонахождении, сообщите по телефону ноль-два дежурному УВД для майора Рыскаля.

– Да-да, непременно… – испуганно сказал Федор.

Рыскаль холодно откозырял и покинул квартиру Шурыгиных, не сказав более ни слова. Федор и Алла поглядели друг на друга. Им обоим вдруг вспомнилась их квартира с кондиционером в Триполи с видом на ослепительной синевы бухту, обрамленную пальмами… Федор набрал номер Аэрофлота и в ответ на приятный женский голос «Международный отдел слушает» сказал:

– Девушка, по каким числам рейсы на Триполи?

Глава 23. Осенняя песнь

Сентябрь подкрался незаметно, подполз с дождевыми тучами и пролился на город мелкими тягостными дождями, вызывающими тоску и уныние. Возвращавшиеся из отпусков, с южных берегов и северных дачных поселков, кооператоры встречаемы были в небе свинцовой облачностью, которая быстро превращалась в свинцовую облачность души. Дом стоял, как вкопанный, на прежнем месте, поштукатуренный и покрашенный с торцов, выходящих на Залипалову и Подобедову, что позволило ему внешне вписаться в ряд старых домов, но внутри, в квартирах, всё так же с утра до ночи горело электричество да смотрели в окна чужие лица из стоявших впритык старых домов.

Кооператоры начали всерьез понимать, что придется обживаться прочно, устраивать детей в местные школы, осваивать новые маршруты городского транспорта, связываться с ближайшими коммунальными службами – короче говоря, жить и налаживать свой быт, не дожидаясь благоприятных чудес.

Эта мысль почти у всех вызывала непонятную печаль. Вдруг утеряна была перспектива, которая видится в череде счастливых изменений с наступающей потом райской жизнью. Перемены, последовавшие одна за другой после перелета, да столь бурно, что встряхнули многих от спячки, внезапно кончились. Залатаны и заткнуты были многочисленные бреши, жить стало сносно, и появившаяся сплоченность стала ненужной. Кооператоры поняли, что переселять их в плановом порядке в благоустроенные квартиры не собираются, по крайней мере в обозримом будущем; их энтузиазм требовал борьбы с трудностями, а не мелких подчисток и улучшений вроде устройства замков с шифром в дверях каждого из четырех подъездов, которые теперь правильнее было бы называть подходами, ибо подъехать ни к одной из дверей не представлялось возможным. Посему энтузиазм быстро иссяк, несмотря на то что постоянно поддерживался Правлением через газету «Воздухоплаватель» и иными способами, и превратился в свою противоположность, то есть в пассивность. Впрочем, не у всех кооператоров. Какая-то их часть переключила свою энергию на самостоятельные поиска выхода и уже летом, пользуясь отпусками, деятельно занялась обменом квартир, для чего использовала всевозможные способы: личные контакты в местах скоплений желающих обменяться, бюро обменов, приложение к газете «Вечерний Ленинград» и объявления – как официальные, расклеиваемые специальными службами, так и самодеятельные, которые лепятся где попало, на любом удобном месте.

Естественно, варианты были неравноценные. Понимая, что новых жильцов трудно привлечь экзотикой расположения дома и постоянным отсутствием солнечного света в квартирах, кооператоры пускались на всяческие хитрости, предлагая ряд льгот при обмене. Квартиры обменивались с уменьшением комнат и общей площади, предлагались деньги по договоренности и иные услуги вроде бесплатного ремонта обмениваемой квартиры или гараж в придачу. Однако охотников находилось мало. Едва брезжил вариант и желающий обменяться с выгодою приезжал в сопровождении кооператора на бывшую Безымянную, чтобы посмотреть квартиру своими глазами, как наступало быстрое разочарование. Никакие прибавочные метры и суммы по договоренности не могли компенсировать пугающего вида ущелий с обеих сторон дома и придвинутых вплотную к окнам чужих домов. «Что же так неудачно построили?» – качали головами обменщики, но кооператоры, связанные подпиской о неразглашении, даже тут не могли отвести душу и пожаловаться на космические причины беспорядка, чтобы получить хотя бы моральную компенсацию, а вынуждены были что-то глухо бормотать про ошибку в проекте, халатность, безмозглость… Коротко говоря, врали.

В таких условиях соглашались на обмен либо отпетые, опустившиеся люди, как правило, алкоголики, коим нужны были деньги, либо одинокие старики и старухи – по той же причине. Другим, более редким вариантом была сдача внаем кооперативной квартиры. В этом случае кооператоры подыскивали себе другую, тоже сдающуюся внаем, и поселялись в ней, свою же сдавали, чтобы покрыть расходы по найму, либо отчаянно нуждающимся студентам, либо вполне солидным мужчинам – якобы для работы, что на деле означало превращение квартиры в место свиданий.

Таким образом, уже к осени наметилась тревожащая тенденция в демографии кооператива: трудоспособное и морально устойчивое в целом население ЖСК стало разбавляться нерабочим и антиобщественным элементом, что повлекло за собою ухудшение морального климата: тут и там, на разных этажах возникали сборища; сомнительного вида граждане попадались на лестницах и в ущельях – они двигались бесшумно, как тени, крепко сжимая в кармане бутылку. По временам лестничные площадки оглашались песнями и воплями, страсти выплескивались, вскоре был зафиксирован первый пожар, произошедший из-за неосторожного обращения с огнем в состоянии опьянения (между прочим, горело над квартирой Рыскаля, где поселилась семья из трех человек – отец, мать и взрослая дочь, постоянно пьяные). Пожар удалось быстро ликвидировать и даже завести дело на алкоголиков в надежде их выселить, так что худа без добра не бывает… Но майор Рыскаль сознавал, что дело будет затяжным, между тем как устои расшатывались быстро.

Те, новоприбывшие, получившие обменные ордера, не были воздухоплавателями, они не летели той памятной апрельской ночью над городом, не пережили страшных утренних минут, не ощутили вдохновения демонстрации и субботника. Они были чужие. Изредка наведываясь в Правление, они лишь удивлялись стенной газете со странным названием да обстановке штаба с картой на стене и портретом Дзержинского, под которым сидел худощавый майор милиции, чего в других кооперативах не наблюдалось. Но подписка о неразглашении, а паче нелюбопытство новоприбывших не позволяли им уяснить истинное положение дел, а посему они так и оставались отторгнутыми от редеющего коллектива кооператоров. Группы взаимопомощи каждого подъезда проводили работу и с новичками, но больше формально, по обязанности, внутренне считая их чужаками. Неудивительно, что те еще более обособлялись, знать не хотели моральных обязательств перед соседями, более того – досаждали им умышленно, пользуясь для этого различного рода шумами и антисанитарными акциями.

В мусоропроводы спускалось все, что ни попадет под руку, отчего происходили постоянные засоры, стены лестничных площадок и пролетов покрывались постепенно вязью рисунков и словосочетаний, далеко не все из которых были пристойны, в лифтах мочились.

Но еще хуже были пустые квартиры, которых становилось все больше летом, так что к сентябрю насчитывалось уже четырнадцать. Рыскаль с ними замучился. Это была жилплощадь кооператоров, формально оставшихся членами кооператива, то есть прописанных в нем, но фактически не проживающих и не сдающих свои квартиры внаем. Первыми из этой группы были супруги Калачевы, покинувшие кооператив в день субботника. Беглецы поселялись у родственников, иные нанялись на работу в районы Крайнего Севера, другие сняли квартиры – в основном неподалеку от улицы Кооперации, чтобы не переводить детей в другие школы… Для Рыскали было все едино: в доме оставалась пустующая квартира, за которой надо было присматривать, ибо антиобщественный элемент в момент разузнавал о ее появлении и начинал пользоваться ею для своих надобностей. Учитывая примитивность дверных замков и крайнюю хлипкость самих дверей, это было несложно. Иногда, правда, соседи-кооператоры доносили в Правление, слыша из пустующей квартиры пьяные звуки, и тогда Рыскаль во главе оперотряда совершал набег на притон, результатом чего были аресты нарушителей. Те отделывались легко: более крупного уголовно наказуемого деяния, чем хулиганство, в их поступках нельзя было отыскать – даже не воровали, потому как нечего, – дело кончалось сутками. Но общественный темперамент кооператоров, как я уже упоминал, потихоньку угасал, сигналы о безобразиях становились все реже, а значит, на этажах нашего дома, кроме новоприбывших, которые сами были не подарок, постоянно – в особенности же по ночам – хозяйничали пришлые люди с темной биографией. Летучие притоны возникали то там, то тут, пока наконец не грянул гром: в одной из пустых квартир был обнаружен труп изнасилованной молодой женщины. Слухи об этом разнеслись по кооперативу молниеносно. Насильников и убийц нашли через три дня тут же, на Подобедовой улице, а майор Рыскаль получил предупреждение о несоответствии.