Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 103)

– Я вот тут думал, товарищи… Последний месяц тяжелый был. Не налаживается у нас коммунистический быт. Огорчительно. Всё ждем, когда нам на тарелочке поднесут. А надо самим строить. Товарищ генерал справедливо указал. Поймите меня правильно: я власть не хочу применять. Могу, но не хочу. И постовых в каждом подъезде могу вернуть, это не проблема, учитывая наше положение… Но хочется-то – без постовых! – воскликнул вдруг Рыскаль, да с такой болью, что присутствующие потупили глаза. Не ожидали от майора эмоций: всегда он был ровен и спокоен. Видно, сильно его допекли обстоятельства и горькие думы. Дружина – это хорошо. Мы ее создадим. Но ведь не только в надзоре дело. Волею случая наш дом поставлен в исключительные условия. Вокруг в микрорайоне, в старых домах, такого нет и не может быть. Это болото не расшевелить. Простите, товарищ генерал… У нас же – поглядите! Помощь сверху, от Управления, от города – полная. Энтузиазм снизу. Как славно объединились. Точно семья. Вот бы и устроить маленькую показательную ячейку. Как можно жить. Чтобы другие видели… Ан нет. Не получается. Снова попрятались в свои ракушки…

– Я же говорю: нужно чаще встречаться, – сказала Ментихина.

– Собраниями не поможешь… – вздохнул Рыскаль.

– А что же вы предлагаете, Игорь Сергеевич? – спросил Файнштейн.

– Если б я знал… Понимаете, я в деревне вырос. Семья большая. Всё друг про друга известно: кто синяк набил, у кого штаны прохудились, кому мамка выволочку сделала… И про другие семьи всем известно, про соседские, потому что всё на виду. А на виду жить лучше стараешься. Стыдно перед другими… Или вот в коммуналке, помнишь, Клава?..

– Я так вас понял, что вы хотите, чтобы весь наш дом был одной большой коммунальной квартирой? – опять встрял Файнштейн.

– Коммуналка – ведь она от слова «коммуна», – сказал Рыскаль.

– Простите. Всем известно, что партией и правительством взят курс на обеспечение трудящихся отдельными квартирами, – возразил Файнштейн.

– Курс-то взят… – снова вздохнул Рыскаль.

– Я не понимаю, – развел руками Файнштейн.

Вот на этой недоумевающей ноте заседание и закончилось. Разошлись тихо, каждый про себя обдумывая зароненную майором озабоченность. В самом деле, и так плохо, и сяк. Залезли в отдельные квартиры, знать ничего не хотим о ближних – какой же это коммунизм? Но неужто лучше коммуналка с ее постоянной нервотрепкой и неугасающим стыдом от того, что приходится интимные стороны жизни выставлять напоказ? Ведь простое кипячение супа в коммунальной кухне превращается в пытку, оттого что у соседей, может быть, сегодня никакого супа в помине нет или же, наоборот, – стол ломится от яств! Куда ж податься?..

Григорий Степанович Николаи отправился к Ирине. Он посчитал, что заседание Правления – достойный повод для того, чтобы зайти просто так и поделиться новостями.

Генерал волновался.

Он чувствовал, что наступает переломный момент в их отношениях с Ириной. Приблизившись к нему в минуту бедствия, она теперь начала отдаляться, выказывая все большую самостоятельность и как бы напоминая генералу, что они находятся в добрых отношениях, но не более того. Теперь, после переезда с дачи и поступления Егора в школу, где преподавала Мария Григорьевна, в распоряжении генерала для общения остались лишь вечерние часы, когда Ирина, возвращаясь с работы, забирала сына из группы продленного дня. Генерал предлагал помощь: пусть Егор приходит после школы к нему, брался даже кормить обедом. Ирина мягко отклонила предложение, не позволила генералу даже забирать Егорку с «продленки». Григорий Степанович понял: не хочет бывать у него дома даже с краткими визитами. Вечерние разговоры при открытых окнах пока сохранялись, но надолго ли? Скоро зима, останется лишь телефонная связь через форточку – нечто вроде обязательного ритуала, на который Ирина согласится из жалости к нему… Генерал умел смотреть правде в глаза. Старался не думать об этом, но не получалось.

Егорка по-прежнему дружил с ним, охотно участвовал в играх, но все чаще вспоминал отца. Особенно ожидал его первого сентября, когда шел в школу в новеньком костюмчике с ранцем за плечами. (Ранец подарил генерал, стоило немалых трудов уговорить Ирину принять подарок). «Почему он не приехал из командировки? Он же знал, что я пойду в школу? Знал? Генерал шагал рядом немым укором Ирине.

Григорий Степанович знал, что Демилле разыскивается, надеялся в душе на неуспех поисков, сознавая, что это может означать лишь одно: смерть разыскиваемого. Угрызений совести не испытывал, поскольку Демилле не существовал для него в качестве живого человека, был неким отрицательным полюсом, притягивавшим к себе Ирину. После дачного объяснения генерал уже не лелеял мечту о браке, вернее, упрятал ее так глубоко, что самому себе не решался показывать, однако не видел препятствий к тому, чтобы быть старшим другом… а там посмотрим. Пройдет несколько месяцев, может быть, год («годик», – произносил про себя генерал), даст бог, будем живы, не помрем… Короче говоря, «стерпится – слюбится». Лишь бы не появился этот прохвост!

И вот вчера Рыскаль расстроил его вконец, когда приглашал на заседание Правления. Как бы между прочим обмолвился, что объявился муж Ирины Михайловны. Жив-здоров, мерзавец! Заходил к брату, звонил матери и снова как в воду канул. Говорят, выглядит преотлично. Скрывается… Генерал виду не подал, только сердце сжалось, пришлось принять нитроглицерин.

В этом-то и была главная причина, заставившая его подняться к Ирине. Как повли­яла на нее информация? Что она думает делать? «Придушил бы бездельника собственными руками!» – даже такие мысли закрадывались генералу в голову, когда он поднимался в лифте.

Ирина встретила его приветливо, но несколько смущенно. В руках у нее была тряпка, внешний вид не оставлял сомнений в том, что происходит уборка. Генерал не сразу понял причину смущения: на даче Ирина и не в таком затрапезном виде ходила, это ее обычно не волновало. И лишь войдя в комнату, он понял, почему его так встретили: на полу стоял таз с разведенным клейстером, вокруг разбросаны были длинные ленты бумаги. Ирина заклеивала окна.

– Холодно уже, Григорий Степанович, – как бы оправдываясь, начала она. – Вот решила… Дует. Егор может простудиться.

Егор вертелся тут же, мазал полоски, прилеплял к рамам.

– Да-да, это вы правильно решили… – механически проговорил генерал, присаживаясь. Сразу заныло в левом боку. Вот ведь знал, что так оно и будет, а все равно – горько невыносимо! Он нащупал стекляшку с нитроглицерином. Только не волноваться! Сейчас пройдет.

– Я вам помогу, – он сделал попытку подняться.

– Нет, ни в коем случае! Сидите. Мы сейчас быстро.

Ирина снова принялась за дело. Боль отступила. Генерал принялся рассказывать о заседании Правления. Рассказывал в лицах, увлекся, Ирина улыбалась. Закончила с окном большой комнаты и перешла в Егоркину. Генерал последовал туда же. Он увидел телефонный провод, уходящий в свое окно, за которым виднелось пустующее кресло-качалка. Ирина взяла в руки телефонный аппарат, вопросительно посмотрела на генерала.

– Григорий Степанович, я пока уберу провод? Потом протянем через форточку.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Он принял из ее рук аппарат, отсоединил провод и, свернув его конец в клубочек, метнул через окно в свою комнату. «Собственными руками», – подумал он. Странно, что Егор воспринял это как должное, не возмутился, не огорчился даже; его сейчас занимала расклейка полосок. И это еще усилило тоску Григория Степановича. Однако он продолжал рассказывать, дошел до своего выступления; Ирина обрадовалась: «Как просто!» Генерал слегка воодушевился.

Он дождался, когда Егорка отправился в кухню за какой-то надобностью, и тихо проговорил:

– Мне сказали, нашелся Евгений Викторович?

– Кто сказал? – обернулась Ирина.

– Рыскаль.

– Все-то ему надо! – недовольно сказала она. – Лезут не в свое дело. Розыск этот объявили!

– Но ведь человек пропал. Иначе нельзя.

– Теперь он совсем пропадет! Вы его не знаете. Он же подумает бог знает что. Всесоюзный розыск! И это самоубийство. Он там ни при чем, Рыскаль узнавал. А Женя наверняка себя винит. Он такой, его хлебом не корми – дай повиниться…

– Вы считаете – это хорошо? – не выдержал генерал.

– Нет, я так не считаю, – пожала плечами Ирина.

– Вместо того чтобы делать гадость, а потом испытывать вину, можно поступить проще: не делать гадости, – желчно проговорил генерал.

Его бархатный голос стал скрипучим, резким.

– Он не делал гадостей! – вскинулась Ирина.

– Ну знаете! – развел руками генерал. – Вы же сами говорили: бабы, вино… Послушайте, Ирина Михайловна, может быть, вы его еще любите?

Ирина села с тряпкой, задумалась.

– Он родной мне. Ничего не могу сделать. Не знаю.

– Это привычка, – отмахнулся генерал. – Любовь – другое… Любовь – это когда не можешь дня прожить, чтобы не увидеть, не услышать голос. Вот так-то, Иринушка…

Последние слова сказаны были генералом так мягко и проникновенно, что Ирина взволновалась, но тут же разозлилась на себя, на генерала, на этот дурацкий разговор о любви за расклейкой бумажных полос… Оборонялась.

– Мы всегда лишь свои чувства считаем истинными и высокими, – сказала она. – У чужих – все не то. Называйте, как хотите: любовь, привычка. Я с ним была и останусь. Даже если больше никогда не увижу.