Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 62)

Свернуть нельзя было: мимо плыл уже Гостиный двор, но когда Демилле мысленно прикидывал путь до площади, получалось невообразимо далеко, дальше, чем до Луны. Разрежения встречались все реже, движение замедлялось, Евгений Викторович поневоле подолгу прибивался к той или иной группе трудящихся; заметив, что многие демонстранты развернули знамена и подняли транспаранты повыше, он тоже снял портрет с плеча и понес его, держа обеими руками перед собой. Миновали наконец улицы Герцена и Гоголя, где в народную реку Невского влилось несколько притоков, рассекаемых живыми цепями курсантов на отдельные струи, и вышли, повернув, на простор Дворцовой площади, с противоположной стороны которой шагала навстречу демонстрантам фигура Ленина, изображенная на огромном, прикрывающем четырехэтажное здание плакате.

Демилле прибился к колонне Металлического завода, во главе которой медленно ехала грузовая машина, задрапированная красной материей; на машине громоздилась эмблема предприятия. Микрофонный голос над площадью без передышки выкрикивал лозунги и приветствия, на которые эхом «ура!» отзывались демонстранты. Дошла очередь и до спутников Демилле. «Привет славным труженикам орденоносного Ленинградского металлического завода!» – разнеслось над площадью, и колонна взорвалась криком «ура!». Евгений Викторович тоже крикнул «ура», но как-то неубедительно, так ему самому показалось, поскольку кричал из вежливости и желания хоть на секунду стать своим. Но не стал: шагавшие рядом покосились на него, а может, ему показалось… мнительность эта интеллигентская, будь она проклята!

Во всяком случае, «ура» еще больше испортило ему настроение; он насупился, прижал палку портрета к груди, шагал мрачный. «Откуда, черт побери, эта отъединенность? Когда он перестал быть своим? Да и был ли когда-нибудь? В чем причина?» Демилле всегда считал себя демократом, снобизма не терпел, так был воспитан семьей и школой, потому сейчас испытывал растерянность. И происхождением, и образованием, и воспитанием он не слишком выделялся среди массы народа. Всему виной, пожалуй, потеря дома, сделавшая его вдруг одиноким, никому не нужным… Или потеря идеала?

Впрочем, может быть, это одно и то же.

Он глядел на развевающиеся над колоннами разноцветные воздушные шарики, на уверенные улыбающиеся лица, на маленьких детей, взгромоздившихся на плечи отцов, на преданных жен, шагающих бок о бок с мужьями…

Это к ним относились приветствия, долетавшие с центральной трибуны, это они, сплотившись вдруг на площади до физического понятия «народ» шествовали к видимой им цели, а он, Евгений Викторович Демилле, шагал рядом, вцепившись в древко случайно доставшегося ему аксессуара демонстрации.

Ощущение было не из приятных.

Повернув голову налево, он заметил в параллельном потоке, через два ряда милиционеров, эмблему электронно-вакуумного завода, на котором работали многие жильцы улетевшего дома. Демилле знал этот завод, проезжал мимо, когда направлялся на работу. Он стал шарить глазами, высматривая знакомых, и действительно увидел неподалеку от головного грузовика инженера Вероятнова с красным розанчиком на лацкане пальто.

Евгений Викторович попытался сунуться туда, но его вежливо остановили, направили в свой ряд. Он что-то говорил, пытаясь убедить, милиционеры непреклонно качали фуражками, показывали рукой вперед: дальше, перейдете после площади… Он никак не мог вспомнить, как зовут соседа по этажу, помнил только фамилию. Наконец, собравшись с духом, крикнул тонким голосом: «Товарищ Вероятнов!» – крик был неуместен и фальшив.

Вероятнов не слышал, его голова обращена была к трибуне, то есть в противоположную от Демилле сторону. Евгений Викторович, поминутно теряя инженера из вида, потому как его закрывали знамена, головы, портреты и все прочее, шел на цыпочках вдоль живой цепочки, и как только Вероятнов выныривал, повторял свой призыв.

Наконец Вероятнов услышал. Он дернул головой, поискал глазами; Демилле помахивал портретом. На лице инженера вспыхнуло недоумение, но он все же приветственно вскинул руку… Демилле показывал: я хочу с вами встретиться. Вероятнов понял и, подобно милиционерам в цепочке, стал показывать куда-то вдаль, за площадь – мол, там… После этого снова отвернул голову к трибуне.

Демилле в нетерпении проследовал мимо Александровской колонны, и тут, на выходе с площади, его ждал удар. Поток, с которым он следовал, направили в обход здания в правую сторону, на набережную Мойки; поток же Вероятнова устремился налево, в улицу Халтурина. Такова была схема. Евгений Викторович, задевая портретом демонстрантов, устремился вдоль набережной, перебежал мостик – налево по Зимней канавке было нельзя, стояло заграждение… Он побежал дальше, ища выхода на улицу Халтурина, но свернуть удалось только у Конюшенного моста. Он вышел туда и увидел удаляющуюся к Марсову полю машину с эмблемой вакуумного завода. Догнав ее, он принялся рыскать в толпе, разыскивая Вероятнова, но того уже не было рядом с грузовиком. То ли затерялся в толпе, то ли скрылся, не желая встречи…

Демилле добрел до Марсова поля, по которому вольными толпами гуляли демонстранты. На кустах висели обрывки шаров, бумажные цветы, там и тут валялись ненужные уже флажки и портреты. Продавали пиво и бутерброды из крытых машин, люди подкреплялись.

Демилле купил бутылку пива и припал к горлышку. Мужчина, стоявший рядом и занимавшийся тем же, блаженно вздохнул, посмотрел на яркое весеннее небо, расправил грудь, сказал, обращаясь к Демилле:

– Хорошо…

– Что хорошо? – переспросил Евгений Викторович.

– Вообще… И жизнь хороша, и жить хорошо! – подмигнул мужчина.

– Почему вы так решили?

– Да ну тебя в баню, – махнул он рукой, впрочем, довольно добродушно. Потом отвернулся и глотнул еще.

Евгений Викторович присел на скамейку, опорожненную бутылку осторожно поставил рядом с урной, а портрет прислонил к спинке. Потом он покурил, постепенно проникаясь светлыми чувствами, оглядел площадь, втянул ноздрями прохладный воздух и, поднявшись, медленно направился к Михайловскому саду.

– Эй! Портрет забыл! – крикнули ему вслед.

– Это не мой, – оглянувшись, ответил Демилле.

Строго говоря, он не соврал: это был не его портрет.

Он пришел пешком домой, то есть к Наталье, нашел что-то в холодильнике на кухне, разогрел, рассеянно поел, а потом до вечера провалялся на тахте, так же рассеянно читая.

Вечером, однако, его обуяла жажда общения. Одиночество превысило некий допустимый уровень, и Евгений Викторович вышел на коммунальную кухню. Там находилась Елизавета Карловна, которая жарила что-то в чугунке, распространявшем аппетитный запах. В нем Демилле уловил что-то из детства. Пончики? Коврижки?

– С праздником, Елизавета Карловна, – сказал он. – Чем же это вкусно так пахнет?

– Хворост жарю, Евгений Викторович, – охотно отозвалась старуха.

– К вам гости придут?

– Ну что вы! Какие гости! Некому уже давно приходить.

– В таком случае я предлагаю вам свою компанию, – неожиданно и для старухи, и для себя сказал Евгений Викторович. – У меня есть бутылка вина, пирожные… Вы не возражаете?

– С радостью! А где же Наташенька?

– Поехала за город. У них там туристический слет. Ну а я никогда туристом не был…

– Понятно, понятно…

Стол накрыли в комнате Елизаветы Карловны. Гора румяного хвороста на блюде, бутылка «Напареули», пирожные, конфеты… Елизавета Карловна достала из старинного серванта чайные чашечки, расписанные золотом, уже поблекшим от времени, серебряные щипцы для пирожных, ножички… Вообще все здесь было старое или же старинное: мебель, книги, фотографии. Демилле заметил несколько бронзовых статуэток и непроизвольно отметил их красоту, а также высокую цену по нынешним временам. В углу на специальной тумбе стоял мраморный бюст Вольтера. Тоже немалая стоимость…

Книги, как разглядел Демилле, были почти сплошь на французском языке Дидро, Вольтер, Стендаль, Мопассан. С фотографий смотрели явно довоенные лица. Может быть, и дореволюционные. Прошедшие лет тридцать совсем не коснулись комнаты – ни телевизора, ни радиоприемника, ни проигрывателя. Раскрытый сундучок, окованный медными полосами, был доверху заполнен мотками шерсти самых разнообразных расцветок и размеров. Тут же лежали и спицы – деревянные и стальные, и крючки, и какое-то начатое вязанье.

Евгений рассматривал комнату, Елизавета Карловна не мешала. Достала варенье, принесла чай…

Потом Евгений Викторович утонул в мягком кожаном кресле за низким столиком, потекла неторопливая тихая беседа. Она была именно тихой, негромкой, ибо старушка говорила ровным голосом, не повышая его и не понижая, тем не менее Евгений все хорошо слышал, а потому и сам говорил негромко и неторопливо.

Он разлил вино в бокалы. Елизавета Карловна пригубила, похвалила вино, бесшумно разлила чай. Тишина и спокойствие в комнате были такими, что хруст разламываемого хвороста казался непростительно грубым; Евгений Викторович отложил в сторонку взятый было с блюда причудливо перевитый, тончайший лепесток, чтобы не нарушать покоя. Он чувствовал, что умиротворение, исходящее от Елизаветы Карловны и ее жилища, где время как бы остановилось, – это то, что требуется ему в настоящий момент. Здесь он не чувствовал себя чужим – вот что удивительно! – хотя никогда ни в детстве, ни в юности не рос в обстановке старины. Пожалуй, это можно объяснить только наследственностью, доставшейся Демилле от всех его петербургских предков прошлого века.