Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 64)

Когда она сообщила ему об этом, Демилле пришел в сильнейшее волнение. Нелепая мысль ударила в голову: плохо привязал, вот он и улетел! Следовательно, сам виноват… Он никак не мог понять, каким образом случилось такое, что, живя в доме более десяти лет, он не знал или забыл о своем участии в привязке его типового проекта. Объяснение было простым: когда привязывали, улица носила старое наименование, а через пару лет Демилле въехал с Ириной в новый дом по улице Кооперации, да так ни разу и не поинтересовался, как она называлась раньше.

С трудом припомнил он ту работу – сколько их было, привязок! – и не нашел в ней ничего необычного, но факт оставался фактом: привязку осуществлял он, он же и потерпел крушение через много лет. Будто своими руками заложил мину замедленного действия, да и забыл о ней. И вот она сработала! Запоздало коря себя, он валил в кучу все свои грехи, прежде всего профессиональные, и как бы желая выправиться, попросил у Натальи снять копию плана с того типового проекта. Наталья принесла кальку, и Евгений Викторович увидел на ней схематическое изображение той страшной картины, которая открылась ему памятной апрельской ночью. Фундамент собственного дома… Он горячо взялся за работу (тут уж горячо было почти буквально, точно в горячке, не соображая зачем) и в течение нескольких дней, почти не выходя из дому, выполнил эскизный проект Дворца пионеров, используя сохранившийся фундамент улетевшего дома. Он рассудил так: не пропадать же добру, все равно рано или поздно на этом месте что-нибудь построят. Словно вину искупал… Не знал только, куда идти с проектом. Да и вряд ли на пустующем месте построят именно Дворец пионеров, это уж как горисполком решит. Но для себя дыру вроде бы залатал, точно пломбу на больной зуб поставил. Так ему теперь и представлялся Дворец пионеров на улице Кооперации, построенный по его проекту.

Однако все это не приблизило встречу с исчезнувшим домом. Наталья все более нервничала, пока он трудился, стараясь не показывать вида, но все же не выдержала и однажды попросила его прийти домой не ранее полуночи. «Сходи в театр, Женя, я билет взяла». Демилле все понял, усмехнулся в душе – смех и грех! – и почувствовал себя школьником, которого выпроваживает мать-одиночка на то время, когда к ней придет любовник. Тем не менее, разыскав в душе последние капли юмора, договорился о Натальей об условном знаке: если занавеска на окне будет задернута, значит, еще нельзя. С этим и пошел в театр.

Там он испытал приблизительно то же чувство, что на демонстрации. Странно, когда оставался один, не чувствовал себя таким потерянным и никому не нужным, как в толпе, среди людей. С трудом, почти не вникая, посмотрел комедию Пиранделло со странным названием «Человек, животное и добродетель» – название заинтересовало его больше, чем комедия, и заставило поразмыслить над всеми упомянутыми категориями; соседствовали с ним какие-то курсанты, которые смеялись, не переставая, розовели, хлопали неистово, чем привели Демилле в подавленное состояние. Не до театра было ему сейчас.

Он пошел домой пешком, не спеша, и все равно пришел рано, хотя и ровно в полночь. Занавеска была задвинута. «Тоже мне, конспиратор!» – подумал он, закуривая во дворе и не зная, куда бы податься. В это время хлопнула дверь подъезда, где жила Наталья, и оттуда вышел небольшого роста человек, по виду пожилой. Он направился к подворотне, у входа в которую стоял Евгений Викторович, и почти сразу же занавеска на окне отодвинулась. Демилле без труда связал эти два факта и с интересом взглянул на своего преемника, когда тот проходил мимо. Это действительно был мужчина лет шестидесяти, если не больше, морщинистый и печальный. Он выглядел задумчивым, будто что-то нес в себе, боясь расплескать. Глаза у него были ясные и умные. Он мельком взглянул на Демилле, вдруг приостановился, похлопал себя по карману плаща и вытащил сигареты. Ни слова не говоря, он потянулся к Демилле за огоньком, улыбкой испросив разрешения. Демилле дал прикурить. Мужчина затянулся, вежливо проговорил: «Извините за беспокойство» и скрылся в темной подворотне.

Демилле так и не понял – знал или не знал он о нем? Догадался ли? За какое беспокойство просил прощения? Он вошел в подъезд, отпер дверь своим ключом – настроение было сквернее не придумаешь. Наталья была в ванной, плескалась там, что-то тихонько напевая. Он вдруг позавидовал ей и тому старичку, остро так позавидовал – любовники… А он в телеге пятое колесо.

Не раздеваясь, принялся собирать чемодан, довольно небрежно укладывая самое необходимое. Сумку оставил – не выходить же ночью с двумя нагруженными руками, за вора могут принять, чего доброго! В состоянии все той же апатии написал Наталье записку: «Спасибо за все. Позвоню. Не волнуйся. Всего хорошего!» – придавил записку ключом и вышел из квартиры с чемоданом, щелкнув замком.

Глава 17. Воздухоплаватели и воздухоплавательницы

После памятного субботника общественная жизнь кооператива на Безымянной круто набрала высоту; как будто обозначился перелом в сознании, появились наконец чувство локтя и сплоченности. Понятие «наш дом» перестало быть абстрактным, адресно-географическим, сделавшись вдруг для многих кооператоров внутренним, душевным. Система дома, бывшая для многих чисто внешней и даже умозрительной, если пользоваться нашей классификацией, внезапно оказалась внутренней, кровной, родной, определяющей мысли и поступки.

Немалую роль здесь сыграло, как ни странно, название стенгазеты, столь удачно придуманное дворником Сашей Соболевским. Еще тогда, на субботнике, кооператоры, группами и поодиночке забегавшие в штаб, не могли нарадоваться и насмеяться на огромный и подробный рисунок взлетающего в небо дома с членами Правления, сгрудившимися на крыше средь телевизионных антенн коллективного пользования, с майором Рыскалем в милицейской форме, возвышавшимся над ними, как наседка над цыплятами (и Рыскаль, и члены Правления изображены были с замечательным сходством и не обидно, то есть шаржированы вполне дружески), а из окон дома торчали головы кооператоров, кто-то прыгал с балкона, удерживаемый родственниками, кто-то молился; летел вниз, между прочим, министерский портфель Зеленцова (и о нем дошли слухи до художника) – короче говоря, картина заражала весельем и оптимизмом. Оказалось, что и так можно взглянуть на разыгравшуюся драму. Более же всего радовало слово «воздухоплаватель» – было в нем нечто иронически-романтическое, так что кооператоры взяли его в свой обиход, вставляя при случае в привычные словосочетания «мы, как и все воздухоплаватели», «дорогие товарищи воздухоплаватели», «ты записался в воздухопла­ватели?» и прочее, и прочее, отчего легче было переносить невзгоды.

Впервые в истории кооператива (и не только нашего, а и кооперативов вообще) на первомайскую демонстрацию вышла сводная колонна дома – не организации, не учреждения, не ЖЭКа даже, а дома, жилища, – и многие воздухоплаватели предпочли шагать в ней, игнорировав колонны своих сослуживцев. Лишь кооператоры, облеченные служебной властью (завотделом Вероятнов, начальник цеха Карапетян и еще несколько) были вынуждены шествовать с предприятиями, прочие же, возглавляемые майором Рыскалем и членами Правления, шли в небольшой, но сплоченной колонне улетевшего дома. Дворники Храбров и Соболевский несли транспарант с надписью «Да здравствует воздушный флот!» – вполне безобидно, но с подтекстом (Рыскаль возражал, но молодежь его уговорила), шли рука об руку Ментихины и Вера Малинина, Клара Семеновна и Файнштейн, и подполковник в отставке Сутьин, и даже Серенков пожаловал – как всегда, хмурый и неизвестно почему кривящий рот. Шли и Ирина Михайловна с Егоркой и генералом Николаи. На них бросали осторожные любопытствующие взгляды.

Шагали, пели, кричали «ура!»; на Марсовом поле, объединившись, подкрепились бутербродами и лимонадом (кое-кто и вином, припрятанным за пазухою) и с песнями пошли через Кировский мост домой.

И уже праздничным вечером висел на стене штаба «Воздухоплаватель № 2», в котором центральное место занимал рисунок первомайской демонстрации в том же шаржированном духе.

Рыскаль посмотрел, улыбнулся, сдержанно похвалил… В душу прокралось сомнение: что это они веселятся? Все же демонстрация, дело серьезное! Посоветовал шире привлекать актив дома к выпуску стенгазеты и наметил ряд тем, требующих отражения: дежурства в подъездах, лифтовое хозяйство, неразглашение. Дворники послушно кивали.

Окружавшие центральный рисунок печатные тексты, исполненные на разбитой машинке «Москва», принадлежавшей Храброву, являли собою образцы творчества обоих дворников.

Рыскаль прочитал внимательно, но ничего не понял. В просторном рассказе, перепечатанном плотно на пяти страницах и называвшемся «Синдром черепахи», говорилось о каком-то человеке по фамилии Елбимов (фамилия майору резко не понравилась), который потихоньку затягивался роговым веществом снизу, как ноготь, пока не превратился в твердокожее существо в прозрачном панцире, малоподвижное, с остекленевшим взглядом. Под конец рассказа его неосторожно протыкали вилкой, и он вытекал из панциря, как студень, лишь твердые стеклянные глаза остались в оболочке, закатившись почему-то в пятку левой ноги. Игорь Сергеевич брезгливо поморщился, представив себе эту картину, и перешел к стихам. Стихи были еще более непонятны, но раздражения не вызывали. Что-то, как можно было догадаться, о любви, но уж больно заумно.