Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 51)
Это была ошибка, но ошибка честная. Далее аспиранты, пользуясь картой, разбили возможные районы приземления на квадраты и принялись разрабатывать алгоритм оптимального пути поиска. Демилле тупо смотрел на карту, по которой скользили пальцы Тариэля.
– Мы минимизируем время поиска, – сказал Тариэль. – Понимаете?
– Нет, – честно сказал Демилле.
– Нужно найти оптимальную траекторию по критерию наименьшего времени… Женя, почему не понимаете? Я же ясно говорю!
– Трудный решений, – покачал головой Мамед.
– Эх, почему мы не в Баку! – воскликнул Тариэль. – Если бы мы жили в Баку, я пошел бы на базар, я обошел бы ряды, я купил бы орехов, изюма, шербета… Я выпил бы чаю в чайхане, я поел бы халвы…
Тариэль вскинул руку, декламируя, точно стихи:
– И через три часа я знал бы не только куда делся этот несчастный дом, но и что сказал дядюшка Ибрагим тетушке Галиме наутро, когда не обнаружил во дворе зарытого кувшина с вином, потому что двора того не обнаружил! Северные люди, Женя, молчаливы и нелюбопытны! Дом взлетел, как орел, а им хоть бы что! Вых!
Мамед скорбно качал головой.
– В Ташкенте землетрясений был – вся страна узнал, – сказал он.
Демилле с грустью и завистью смотрел на новых восточных приятелей. Их оптимизм, энергия молодой крови, бьющая через границы республик, восхищали и одновременно тревожили: сам он был точно парализован несчастьем.
Из новостей, имеющих касательство, за эти дни случилась лишь встреча с Любашей неподалеку от родительского дома. Евгений Викторович не пожелал заходить за вещами, опасаясь вызвать расспросы матери, а повелел сестре потихоньку вынести их из дому. Встреча состоялась на месте, где раньше стоял дом Ивана Игнатьевича, рядом с торчавшими из земли, заросшими бурьяном камнями фундамента и несколькими случайно сохранившимися одичавшими яблоньками.
Демилле тут же, приткнувшись к камням, распахнул чемодан. Люба обеспокоенно смотрела на брата. Он похудел за несколько дней, глаза его были воспалены, движения порывисты.
– Что она говорила? – глухо спросил Демилле, роясь в вещах.
– Сказала, что хватит. Устала, – пожала плечами Люба.
– Выбрала момент, ети ее!.. – выругался Демилле.
Он безотчетно искал письмо, записку, какого-нибудь знака, дающего надежду или объяснение. Ничего не было. Одежда разложена аккуратно, паспорт в карманчике под крышкой, тапки завернуты в газету.
В сумке точно так же тщательно уложены были чертежные инструменты. Ни «прости», ни «бывай». Сентиментальностью Ирина не страдала.
Любаша в коротком плащике, под которым заметен был округлый живот, стояла рядом и пересказывала разговор с Ириной. В интонации ее сквозило осуждение невестки.
– Такую тайну изобразила. Ни слова не сказала! Что, где… Тоже мне цаца! Ты плюнь на нее, Женька. Помучился с нею – и хватит.
Демилле тут же вспылил, судорожными движениями стал застегивать молнию на сумке – та не поддавалась, вдруг отлетел замочек… Евгений Викторович швырнул его на землю и, оборотившись к сестре, закричал:
– Не смей так говорить! Она лучше нас всех! Ты не знаешь ее! Я во всем виноват! Я! Ирина святая женщина!
– Да пошел ты к черту… – несколько даже удивленно, но без обиды произнесла Любаша. – Мне-то что. Можешь на нее молиться… Жалости в ней нету.
– А я недостоин жалости! – вскричал Демилле, подхватил сумку и чемодан – в распахнутом плаще он выглядел как птица с гирьками на крыльях – и полетел, не разбирая дороги, прочь, между голых яблонь, по прошлогодней траве.
– Чокнутый, – сказала Любаша и крикнула: – Ты хоть звони! Пропадешь!
– He боись! – сквозь зубы ответил Евгений Викторович и удивился вылетевшему мальчишескому слову, забытому с тех пор, как бегал по саду Ивана Игнатьевича с пацанами и грыз кислые яблоки.
Люба смотрела брату вслед с материнской жалостью и предчувствием тех скитаний, которые еще выпадут Демилле на долю…
Суббота наступила скачком, через сутки, посвященные обживанию места в общежитии, раскладыванию на столе Кости циркулей и рейсфедеров, развешивании на плечиках одежды в платяном шкафу аспирантов… Мамед и Тариэль помогали, давали советы… словом, Евгений Викторович окончательно был принят в семью.
Прошла лишь неделя с момента исчезновения дома, а Демилле чувствовал – будто год.
Утром в субботу аспиранты сразу же после завтрака стали деловито прихорашиваться: гладиться, чистить обувь, подбирать приличествующую случаю одежду. На вечер был назначен Большой плов.
– Что первично – духовное или материальное? – блестя глазами, рассуждал Тариэль, повязывая галстук. – Для нас как представителей науки, безусловно, первично духовное. Верно, Мамед? Потому мы сейчас пойдем на отстрел, а лишь потом – на рынок. Мамед, где будем охотиться?
– В шашлычной, такой официантка там видел… – предложил Мамед.
– О нет, Мамед! Начинать летний сезон надо культурно, изысканно. Официантки твои нажрутся, начнут материться… Тетя Варя будет недовольна.
– Балерина не надо. Не хочу балерина, – сказал вдруг Мамед.
– Ну зачем так высоко! Балерин нужно отстреливать заранее, а времени у нас в обрез. Женя, что вы предлагаете?
Демилле ничего не предлагал, но, повинуясь охватившему приятелей энтузиазму, тоже выгладил лучшую свою сорочку и через десять минут был готов к отстрелу.
Тариэль повел их дворами на проспект Благодарности. Оба аспиранта были одеты с иголочки – кожаные пальто, клетчатые кепки, в руках – короткие трубки импортных зонтиков… Демилле в этом проигрывал.
Неподалеку, в новом девятиэтажном доме, смахивавшем на улетевшее жилище Евгения Викторовича, размешалась библиотека. Охотники прошли сквозь стеклянные двери, разделись в гардеробе, затем Тариэль и Мамед проникли туда, где за деревянным барьером томилась молоденькая кудрявая библиотекарша. Демилле остался в холле, наблюдая за отстрелом издали. Было похоже на ограбление сберкассы в кино.
Читателей в этот субботний час было в библиотеке мало. Старушка уборщица неслышно водила шваброй по паркетному полу, другая дремала в гардеробе. Демилле видел, как аспиранты завели тихую беседу, перегнувшись через барьер к кудрявой девушке. Та слушала внимательно, наконец улыбнулась и, поднявшись со стула, принесла какую-то книгу. Затем она придвинула к себе бланк формуляра и принялась старательно писать, в то время как Мамед листал маленький плотный томик и что-то читал вслух. Девушка краснела и улыбалась.
Вскоре кудрявая девушка снова скрылась между стеллажей и пришла вместе с двумя подругами: одна была черненькая, с косой и чуть раскосыми по-азиатски глазами, а другая высокая, нескладная, с большим, но красивым лицом.
Тариэль продолжал что-то говорить, размахивая томиком, девушки слушали слегка настороженно – видно, не решались. Вдруг все трое взглянули в сторону Демилле, и кудрявенькая прыснула. Две другие несмело улыбнулись. Демилле поспешно отвернулся.
Через минуту охотники покидали библиотеку. Вся операция заняла пятнадцать минут.
– Значит, запоминайте, – сказал Тариэль. – Кудрявая – Таня, высокая – Майя, черненькая – Рая. Она наполовину якутка. Главное – не перепутать и не забыть. Девушки этого не любят.
– Таня, Майя, Рая, – повторил Мамед, как заклинание.
– А это что? – спросил Демилле, указывая на томик.
– Пришлось записаться, – сказал Тариэль. – Он нам сегодня пригодится. Будет культурная программа.
На обложке томика стояло: «Омар Хайям».
Тариэль посмотрел на часы.
– Девушки придут в семь. Надо успеть затариться.
На рынке царила субботняя суматоха. Алели ряды южных тюльпанов и гвоздик, цокали грецкие орехи, пересыпаемые смуглыми руками, горы влажной зелени дышали весенним ароматом. Аспиранты не спеша двигались в толпе, выискивая среди торговцев своих, с которыми вступали в торг на родном языке, что помогало добиться скидки. Одна за другой из карманов кожаных пальто появлялись тонкие нейлоновые сумки, заполнявшиеся луком, редиской, петрушкой, морковью. Демилле следовал за аспирантами, рассеянно скользил по лицам. Вдруг увидел вдалеке, в противоположном рыночном ряду, знакомое лицо. Кто? Откуда?.. Несколько секунд мучительно вспоминал, мог бы поклясться, что эту косоглазую некрасивую женщину видел не однажды… Черт возьми! Он остановился, вглядываясь туда, где женщина покупала салат. Она повернулась, отсчитывая деньги, и тут Демилле вспомнил: соседка! Женщина из его подъезда, с четвертого или пятого этажа, сто раз виделись в лифте. Но кто она такая? Как зовут? Он принялся протискиваться сквозь толпу, огибая длинный ряд торговцев.
– Женя, вы куда? – окликнул Тариэль.
– Сейчас! Ждите меня здесь! – крикнул он.
Но куда там! Когда Демилле добрался до тетки, торговавшей салатом, косоглазой и след простыл. Он повертелся у весов, соображая, куда бы она могла деться, – народу была тьма-тьмущая. Пришлось вернуться к недоумевающим аспирантам.
– Обознался, – объяснил Демилле. – Думал – знакомая…
Из рынка вышли, нагруженные тремя сумками. Далее был черед мясного магазина, где у Тариэля имелся знакомый мясник, отваливший три килограмма отличной парной баранины, и, как водится, винного отдела гастронома.
Сумок стало шесть, по числу рук.
Наскоро перекусив в закусочной, устроители Большого плова вернулись в общежитие, и на кухне третьего этажа началось священнодействие.
Сняв лишь пиджаки и оставшись в белых рубашках с закатанными рукавами и при галстуках, аспиранты накинули расшитые восточным узором передники, для экзотики на головы надели тюбетейки. Свой передник и тюбетейку получил и Демилле.