Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 53)
– Теперь плов будет о’кей!
…Девушки пришли точно в назначенное время, когда плов уже взопрел, впитав в себя воду и ароматы; на столе в комнате аспирантов ждало его огромное, расписанное цветами и арабской вязью блюдо, вокруг которого теснились тарелки с зеленью и бутылки, а сами аспиранты и Евгений Викторович, отдохнув от трудов, снова приняли праздничный вид.
Девушки тоже сильно отличались от тех, что скучали в библиотеке. Все три были нарядно одеты и еще более нарядно накрашены. Щечки порозовели от румян, ресницы удлинились, благодаря специальной французской туши, веки поголубели, губки вишнево пылали. Мамед лишь вздыхал и качал головой; Тариэль мелькал, как Фигаро, успевая помогать всем девушкам одновременно в разоблачении (опять-таки в том самом смысле, что в главе первой, но не до такой степени, милорд, если вы меня слышите!); Демилле натянуто кланялся, представляясь: «Евгений Викторович». Он вдруг остро почувствовал свои года: он был по крайней мере на десять лет старше любого из присутствующих.
Девушки вежливо делали книксен; Демилле запоздало поцеловал руку у высокой Майи, которая знакомилась последней, другим не догадался. Это как бы выделило ее, и по мимолетному беззлобному взгляду Тариэля Евгений Викторович понял, что все правильно: Майя предназначена ему. Вскоре так же непостижимо, но достоверно выяснилось, что за Раисой ухаживает Мамед, а ставшую еще более кудрявой Таню взял на себя сам Тариэль.
Все логично: Танечка выделялась из подруг красотой и бойкостью. Рая была тиха, а Майя – заметно старше других. Тариэль предпочел принцип соответствия принципу дополнительности.
Вожделенный плов торжественно вплыл в комнату и был вывален на синее блюдо. Образовалась дымящаяся гора нежно-розового риса; тут и там выглядывали из-под разбухших, рассыпчатых зерен аппетитные кусочки баранины.
Не привыкшие к такому великолепию девушки как-то притихли; видимо, ожидали чего-то другого, попроще, но вот Таня, расхрабрившись, втопила широкую ложку в глубину горы и выложила на тарелку первую порцию плова. Тариэль уже разливал водку. Сразу зашевелились, потянулись за зеленью. Тариэль поднял рюмку и начал говорить.
– Первый тост я хочу поднять за этот город, объединивший нас – жителей юга и севера, запада и востока, – за его суровое гостеприимство, – при этих словах девушки снова насторожились, – за то, что в нем живут и работают лучшие девушки Советского Союза!
Чокнулись, выпили. Демилле грыз редиску.
Пир набрал высоту круто, как реактивный лайнер. Через полчаса в комнате стоял гам, девушки раскраснелись, рыхлое лицо Майи покрылось пятнами. Демилле поглядывал на него, стараясь (скорее из вежливости), чтобы девушка ему понравилась. Не получалось. «Глаза как у козы», – подумал он некстати. Однако знал: еще несколько рюмок – и будет все равно.
Забегали на минутку аспиранты из публики, присутствовавшие на приготовлении плова, получали порцию, восхищались, понимающе покидали компанию. Снова пришла тетя Варя, оценивающе оглядела девушек, выпила рюмку водки, похвалила плов, ушла. Тариэль подмигнул Мамеду: «Все путем!» Вдруг ввалился философ Гиви с двумя бутылками коньяка и двумя девушками, похожими друг на друга, как те же бутылки. Это были двойняшки Валя и Галя из культпросветучилища, им было лет по семнадцать. Гиви вот уже две недели находился в полной растерянности, ибо двойняшки были неотличимы и философ не мог понять – какая нравится ему больше. На всякий случай ходил с обеими. Двойняшки получили плов, выпили коньяку и серьезно выпучили глазки, стараясь соответствовать.
Демилле подобрел, размяк, глядел на молодых людей разных народов, и любезная его сердцу мысль о всемирном братстве вновь затеплилась в душе. Красивы были Тариэль и Мамед, и Таня, и Гиви, и двойняшки из культпросветучилища («В чем их там просвещают?»), да и широколицая Майя в шуршащем платье из тонкой блестящей ткани стала казаться не такой неуклюжей. Только вот косточки на локтях торчали, раздражая.
Внезапно Тариэль объявил культурную программу. Сделал он это как раз вовремя, ибо еще немного – и вечеринка стала бы неуправляемой, пьяной, неинтересной.
На стол поставили подсвечник с толстой красной, перевитой свечой.
Верхний свет потушили, огонек свечи сблизил лица, сделал их значительней и одухотворенней. Мамед снял со стены музыкальный инструмент с длинным грифом, положил деку на колени, прикрыл глаза.
– Сейчас Мамед исполнит старинные мелодии на национальном инструменте – таре. Между прочим, мелодии одиннадцатого века.
– Мугам, – сказал Мамед.
– Это название, – перевел Тариэль.
Мамед щипнул струну. Резкий высокий звук вырвался из тара, был подхвачен другими звуками – заунывными и протяжными, лицо Мамеда вытянулось, печальные тени легли на веки.
Огонек свечи выжег в красном воске ямку, светился изнутри, окрашивая лица тревожным багровым цветом.
Тариэль начал читать стихи.
Прочитав, он сделал паузу, в то время как тар продолжал свое заунывное пение, точно муэдзин с минарета; потом Тариэль раскрыл томик Хайяма и прочитал перевод:
Он прочитал наизусть на фарси еще несколько рубаи, переводы читал по книге. Мамед экстатически сдвинул брови, лицо его выражало страдание, тар тенькал, подвывал, взвизгивал… Музыка, лишенная на русский слух всяких признаков мелодичности, вызывала в этом маленьком худом аспиранте-кибернетике сложные чувства. Девушки слушали уважительно.
Мамед закончил, отложил тар, вздохнул.
– Откуда ты это знаешь, Мамед? – спросил Демилле.
– Музыкальный школу кончал, – ответил тот.
Выпили за здоровье Мамеда, и Гиви потребовал тишины.
– Буду петь народную песню, – сказал он.
И в тишине, при багровых отблесках свечи раздалось хрипловатое пение, которое вдруг прервалось чистым высоким звуком. Гиви закинул голову, острый его кадык двигался, будто Гиви пил вино из кувшина, а в потолок летели непонятные, царапающие горло слова.
Демилле слушал, и вместе с восхищением в его душе копилась неясная досада на себя и на других, не помнящих родства, на присущую русским беспечность и безалаберность в сохранении своей культуры. «Почему эти молодые люди помнят, а они – нет? Как дошли до них из глубин эти звуки и слова? Неужели нам достаточно ощущать себя великой нацией, а на все остальное – наплевать? Мол, само приложится… А эти берегут – древние небольшие народы берегут, чтобы выжить. Не уподобляемся ли мы огромному ветвистому дереву с чахлыми, короткими корнями, тогда как они – низкорослый кустарник, намертво вцепившийся в землю, достающий из самых ее глубин живительные соки?»
Едва Гиви кончил, Демилле взмахнул рукой и сказал:
– Ну а теперь нашу. Девочки, подхватывайте!
И он высоким голосом негромко и протяжно затянул «Степь да степь кругом». Девушки молчали, в глазах культпросветдвойняшек отобразилось недоумение, лишь Майя подхватила на второй строчке, но допев куплет до конца, остановилась – слов дальше не знала.
Демилле выдержал еще два куплета и тоже сбился. Что-то там насчет «слова прощального» – черт его знает, вариантов много… Бог с ним!
Он горестно вздохнул и опрокинул рюмку водки.
Майя смотрела на него преданно своими козьими глазами. Он заметил у нее на лице тщательно запудренный прыщик. Ему стало неловко. Она придвинулась к нему ближе, шепнула:
– Можно я стихи почитаю?
– Конечно, – разрешил Демилле. – Сейчас Майя прочитает стихи. Свои? – спросил он у девушки.
Она кивнула.
Кудрявая Таня со скучающим видом отвернулась. Рая потупила глаза.
– Врешь ты, Майка. Нету у тебя никакого серебряного, – сказала Таня.
– Ну зачем ты так! – вскинулась Рая.
Майя сидела неподвижно, будто боялась пошевельнуться, чтобы не расплескать переполнявшие ее слезы. Лицо у нее было – как чаша с водой.
И все же не выдержала – расплескала. Из уголков глаз поползли по напудренным щекам две мелкие, блестевшие в свете пламени слезинки. Майя выскочила из-за стола, выбежала из комнаты. За нею кинулась Рая.
Двойняшки переглянулись и вдруг с неожиданной бодростью затянули какую-то знакомую песню, слышанную Демилле, кажется, по радио. Что-то там было про «притяженье Земли», а припев кончался так: